— И что? — холодно спросила она, коротким «пых» сдувая с лица длинную мелированную чёлку. — Ты думаешь, у меня больше забот нет? Между прочим, ты здесь на отдыхе, а я работаю в поте лица. — В её голосе не чувствовалось даже намёка на сострадание или угрызения совести.
— Ну спасибо, жена! — слегка вспылил я, но она тут же парировала:
— Вспомнил! — И её ярко-красные губы собрались в пучок.
— А куда это ты собралась на ночь глядя? — подозрительно спросил я, когда она начала через голову натягивать узкое вечернее платье, напоминающее змеиную кожу.
— У Кустинской сегодня день рождения, и мы собрались посидеть…
— Меня она, конечно, не приглашала? — язвительно спросил я.
— Сегодня только девочки, — сухо ответила жена.
— Нормально! — восхитился я. — Вот они плоды эмансипации. Муж — голодный как бездомная собака, а жена отправилась в кабак кушать деликатесы. Замечательно! Как это современно!
Прямо в одежде я рухнул на кровать: чудовищная усталость разбила всё моё тело. Где-то в недрах организма зарождалась ломка — слегка подёргивало конечности, по всему телу пробегали судороги, сердце бешено колотилось, а в душе расползалось тёмное облако отчаяния. Я прикрыл глаза и попробовал сосредоточиться на словах, которые мне кинул на прощание батюшка: «Если не выдюжишь, не хочу тебя больше видеть! Не приезжайте!» — «А я хочу его видеть?» — заносчиво спросил я, и сам же ответил: «Надо ехать, а иначе можно зажмуриться. Это мой последний шанс».
— Мансуров! — услышал я голос жены и открыл глаза.
— Ты что, даже бухать сегодня не будешь? — спросила она, глядя на меня с иронией.
— Я уже никогда не буду бухать, Леночка, — прошептал я слабым голосом, потому что силы окончательно покинули меня. — Начинаю новую жизнь, а это
— В церковь будешь ходить?
— И в церковь буду ходить, и посты буду соблюдать, и молиться буду… Я уже выучил «Отче наш», пока мы с Калугиным ехали назад.
— Что-то мне верится с трудом.
— Запали мне в душу слова этого старца, — молвил я, задыхаясь от слёз, подступивших к горлу. — Не могу и не хочу больше страдать.
— Ты же у нас — поэт, и черпаешь из этого болота вдохновение, — заметила она.
— Буду черпать
— Ну-ну, — криво ухмыльнулась она. — Интересно, сколько ты продержишься в этом благочестивом припадке.
— Самому интересно, Леночка.
— Принеси мне бутылку минералки, — попросил я, когда она выходила из номера. — И ещё… закрой дверь снаружи.
— А если тебе станет плохо?
— Я позвоню на ресепшен… Иди.
Хлопнула дверь и наступила гнетущая тишина. Даже за стенкой перестали трахаться. Беззвучно работал телевизор. От слабого ветерка шевелилась портьера. На этаже остановился лифт и забрал мою жену, — как мне показалось, забрал навсегда.
Сутки без алкоголя кажутся целой вечностью. Абстиненция — это мучительный переход из одного мира в другой, это как пробуждение после волшебного сна, в котором всё было так красочно, удивительно, неповторимо и в котором ты был просто счастлив, — и вот постепенно ты начинаешь просыпаться: где-то на заднем плане появляется характерное беспокойство, по всему телу пробегает лёгкая дрожь, дёргаются конечности, холодеют кончики пальцев, сотни тоненьких иголок впиваются в твои лодыжки, сон начинает распадаться на фрагменты, и вдруг жестокая реальность вторгается в твой разум, разрушая хрупкую иллюзию вечного блаженства, — рай не может быть вечным, вечным бывает только ад. За каждую секунду блаженства тебе придётся расплачиваться годами страданий и самобичеваний — такова главная концепция христианства, оптимальной религии для рабов, которые были созданы «богами» для непосильного труда на «золотых» рудниках. Неси свой камень безропотно, сын мой, терпи лишения и боль, полюби эту жизнь, несмотря ни на что, или смирись, потому что Господь тоже терпел, а после смерти тебе ещё придётся ответить за грехи, и даже
