— В Кремле услышали этот ультиматум и начали создавать скрытую систему подавления. Как превратить народ в послушное быдло в условиях демократии? КГБ уже никто не боится. Партии нет. Национальной идеи нет. Милиция коррумпирована. Армия полностью деморализована. Вот и задумались умные дядьки, как вернуть народ в стойло. Благо у наших западных партнёров такой опыт уже имеется.
— И что это за секретное оружие?
— Они создают глобальную систему кредитования. Поверь мне, отделения Сбербанка будут даже на северном полюсе, чтобы любой пингвин мог получить ипотеку.
— Пингвины не водятся в Арктике, — скромно заметил я.
— Ничего-о-о, — пообещал Славян, — когда ипотека станет доступной даже для пингвинов, они туда переедут, потому что там теплее.
— Ну ладно, а прикол-то в чём?
— Тебе зарплату на комбинате начали платить? — спросил он, хитро прищурившись.
— Потихоньку.
— Главный принцип любого государства — держать народ в повиновении…
— Да заебал ты уже! Что дальше?!
— А деньги — это свобода. Это дополнительные возможности. Поэтому нельзя доверять деньги народу. Они должны оставаться в банке или находиться под контролем банка. Нельзя давать простым людям бабосы! Понимаешь?! — Славян пытался перекричать нарастающий гомон. — Но! При этом народ нужно заставить работать, да так чтобы он за эту работу держался обеими руками и даже не бухтел! Как это сделать, и при этом оставить бабки у себя?
— История повторяется, — задумчиво произнёс я. — Кортес расположил к себе индейцев, и они меняли золото на стеклянные побрякушки, а Колумб для этого использовал шнурки с металлическими наконечниками, которые просто завораживали индейцев.
Славян щёлкнул пальцами в знак одобрения.
— Молодец! — воскликнул он. — Простые работяги будут вкалывать на эту власть за побрякушки, шнурки и прочее барахло, которое на самом деле ничего не стоит, но народу это будут преподносить как великие блага. Вы отнесёте свои кровные в банк и никогда их больше не увидите. Точнее сказать, вам их переведут на карту и тут же снимут в счёт погашения долгов. Вы всё отдадите: и свободу, и бабки — одним росчерком пера. А потом и душу заложите в банк под проценты и будете в ладоши хлопать от радости, что вам за это дали ещё побрякушек. Пикнуть никто не посмеет.
— И ты это называешь латентной системой порабощения? — Я скорчил удивлённую физиономию. — Согласись, что это гораздо приятнее, чем ГУЛАГ.
— Любая диктатура недолговечна, — парировал Славян. — Самый послушный раб — это тот кому внушили
Я замахал руками в знак протеста.
— Русские — это маргинальная нация! Нас могут только силой запрягать и лупить вожжами до кровавого пота, но просто так мы этот воз не потащим!
— Да ладно, — снисходительно обронил Гордеев. — Хотел бы я шагнуть в светлое будущее и увидеть, с какой блаженной физиономией ты сунешь голову в этот хомут… сам… по собственной воле.
— Не увидишь! Я быстрее хлопну банк, чем возьму кредит.
Он посмотрел на меня с жалостью и молвил с лёгким еврейским акцентом:
— Моня, я умоляю вас, эти понты уже никому не интересны.
— Да мне плевать на всех остальных! Я как был бродягой по жизни, так и останусь! — кричал я, брызгал слюной и бил себя кулаками в грудь.
В этот момент мимо нашего столика проходила красивая статная брюнетка лет тридцати. На ней была обтягивающая водолазка и короткая юбка, что вызывающим образом подчёркивало её роскошные формы. По всей видимости, дамочка шла из туалета к своему столику в глубине «Альянса». Гордеев щёлкнул её взглядом, как Кот Баюн, и, слегка коснувшись её руки указательным пальцем, заговорил с ней волшебным певучим голосом:
— Мадам, я дико извиняюсь, но позвольте заметить… В этом шалмане вы смотритесь неестественно. Разрешите Вас как-нибудь пригласить в «Александровский». (Прим. авт. Самый фешенебельный ресторан в городе на тот момент).
— А что вы тут сами делаете, молодые люди? — спросила дамочка, озарив нас обаятельной белозубой улыбкой.
Она была воплощением эротической мечты со всеми её атрибутами: оттопыренная бразильская попа и большая грудь, пухлые губки и глаза, сияющие неприкрытой похотью, идеально гладкая кожа и тёмно-каштановые волосы, напоминающие моток медной трансформаторной проволоки. Я считаю жутким моветоном подкатывать к таким женщинам, ибо все комплементы в их адрес кажутся такими же замызганными и банальными, как поздравления с Новым годом.
— Именно в этом месте нас застал ливень, — с некоторым пафосом ответил Гордеев, на что она снисходительно улыбнулась и ласково промурлыкала:
— Купите себе зонтик, молодой человек… А лучше — машину.
Я увидел у Гордеева некоторое замешательство, словно посыпалась штукатурка на праздничном фасаде его широкого самодовольного лица, но это длилось недолго, буквально пару секунд, и вновь восторжествовала его непобедимая мужская сущность. Готовых вариантов ответа у него не было, поэтому он ещё какое-то время широко улыбался, слегка подмигивая правым глазом, а она продолжила удивлять нас своей непосредственностью:
