Безногий бондарь погиб от моей дурости. Увлёкшись делами строительными, воображая себе будущий город, прикидывая и планируя деятельность свою и своих людей, я не обеспокоился безопасностью поселения.
Вроде бы, и угроз особых не было. Война распугала обычных «санитаров леса» — и из волжских разбойников, и из племенных удальцов. Войско православное проходило утомлённое, «сытое» — гружёное добычей. Все торопились домой, причин для грабежа — не было. Да и слава «Зверя Лютого» — не способствовала. Единичная стычка на пляже с группой «обменщиков» — прошла легко, закончилась к нашей выгоде, казалась глупой случайностью.
«Страх — хороший друг для того, за кем охотятся: до этих пор он сохранял мне жизнь. Лишены страха мертвые, а я не жажду присоединиться к ним» — умная мысля.
Жаль — всех умных мыслей не упомнишь. Я утратил страх, я перестал думать о безопасности — думал о светлом будущем, радовался земле, рекам, людям… Мир вокруг — был прекрасен и интересен.
Это — наказывается. Смертью.
Стишок Остера относится не только к домашней уборке:
Мой мир радовал меня. Мне хотелось быстрее сделать его лучше, удобнее. Но о крысюках в окружающем пространстве забывать было нельзя. Которые — «устраивают бой», отнюдь — не учебный. Вот и пришлось… «бросить силы на борьбу за чистоту». За чистоту мира от некоторых… исконно-посконных предков.
В тот день мы были заняты разбором «муромского подарка», выслушиванием тамошних новостей, обустройством бондаря, сбором товаров в Муром… Дополнительно к остальным обычным делам: рыбалке, лесоповалу, земляным работам… К ночи я угомонился в балагане Терентия на полчище, а среди ночи прибежал мальчишка с криком:
— Наших режут!
На окском пляже горели наши коптильни, смётанные из речного плавника «на живую нитку», избушки, метались в темноте тени. Слева, с Бряхимовской горки вдруг раздался благожелательный, как всегда, голос Любима:
— Наложи. Тя-я-яни. Пускай.
Характерная дробь втыкающихся куда-то стрел, поток матюков и воплей. Чей-то командный крик:
— Досыть! Уходим!
Какое-то мельтешение внизу и резкая, бурная вспышка пламени. Что-то жарко полыхнуло, какая-то постройка мгновенно стала ревущим костром. Рядом, из-за плеча, тяжёлый вздох Терентия:
— …здец. Не будет у нас нонче рыбьего жира.
Факеншит! У меня тут — не Норвегия! О-ох… из чего следует, что у нас нет трески. Поэтому, пока есть сельдь, хоть и не атлантическая, мы пытались получить красный рыбий жир. Самым примитивным образом — «самотопом».
«Очищенную печень складывают в бочки, которые по наполнении заколачиваются. Недели через 3–4 — вскрываются; в них уже имеется сам собой вытекший жир, тёмно-оранжевого цвета, не вполне прозрачный, с довольно резким запахом и горьковатым рыбным привкусом. Такой жир употребляется под названием красного рыбьего жира».
В цитате должна быть печень трески. Мы используем печень чехони. Что получится…? Качественный рыбий жир («белый») мы пытаемся топить из внутренностей судака, но этой рыбки сильно меньше.
Для чего? Нужно объяснять? — Рыбий жир назначается при туберкулёзе легких, костей или желёз, при рахите, анемии, при истощении после тяжёлых заболеваний, против куриной слепоты. Полный набор актуальных угроз для здешних хомосапиенсов. Особенно — детей.
