Как-то мне мои стереотипы — понимать мешают. Есть представление о средневековом поселении. Улица, вдоль — дворы, вокруг — общий тын. А здесь… древняя форма мордовского поселения. Дворы стоят в беспорядке на небольшой площади, ориентированы в разные стороны. Нет улиц, усадьбы крайне малы, часть их расположена не за домом, а впереди, иные дворы стоят совсем отдельно.
«Мой кудо — моя крепость». Мысль не новая. Но фортификационно — не поддержанная. Частокол из вертикальных жердей в 3–4 метра высотой… от лесных зверей — поможет. От «Лютого Зверя» — нет.
— Господине, их жечь нельзя.
— Николай! Ты уже весь хабар собрал?
— Там есть кому. Их жечь нельзя. У них там — чего эмировы за зиму заплатили. Там много чего лежит. Жечь нельзя — сгибнет.
— Ты хочешь, чтобы я своих ребят на смерть посылал? За тряпки булгарские?
— А чего? Все так делают.
Николай прав: «все так делают». Множество случаев «святорусского героизма» — грабёж соседей. Средневековая аристократия, и на Востоке, и на Западе, в подавляющей своей части — наследственные предводители банд и шаек.
«Слово о Полку Игореве» описывает попытку неудачного вооружённого грабежа. Воспевает храбрость бандитов-неудачников. Игорь-Полковник своей долькой в общем хабаре предыдущего «скока» оказался недоволен, паханов не послушал — полез сам. На жадности и попался.
Это называется «высокохудожественный призыв к единству Руси как раз накануне монголо-татарского нашествия». Кто я такой, чтобы спорить с «жемчужиной русской словесности»?
Но людей за барахло класть не буду. Гумнонизм заедает. Извините.
— Самород, а поговорить с ними можно? Чтобы они сдались.
— С этими?! Да ты что! Они ж такие…! Они ж ни в жисть…!
Самород оказался прав: попытка начать переговоры успехом не увенчалась — стрелами шуганули. Тогда… тогда я велел мечникам привести к селению пленников и отрубить у мертвых на поле боя головы. Головы принялись укладывать перед частоколами кудо. Таким… бордюрчиком.
Парни притаскивали кули, связанные из рубах покойников, полные одноухих голов, высыпали на траву и раскатывали в линию. За частоколами начался крик. Над заострёнными верхушками брёвен появились лица, преимущественно женские, исторгавшие дикий вой. И разнообразные проклятия, как мне перевёл Самород.
Похолодало, облачность поднималась, становилось светлее. Кажется, дело к заморозкам. Пожухлая трава, палые листья…
Я не птичка — мне улетать некуда. Так чего ж эти… хомнутые сапиенсом — время тратят?!
Грустное и грязное занятие. К редким багряным пятнам рябины в лесу добавляются лужи и дорожки тёмно-красной, почти чёрной, человеческой крови. На мокрой и, одновременно, уже высохшей короткой траве. Скотину здесь пасли. Теперь вот головы рядком лежат. Лицами к своим односельчанам.
— Тащите пленных, бревно. И Ноготка позовите.
— Э… Ваня… ты чего?! Они ж денег стоят!
— Есть множество вещей, друг мой Николаша, которые стоят дороже денег. Самород, спроси у бедолаг — есть кто здешний?
Отозвавшегося мужичка, раздетого до подштанников, битого, с залитыми кровью лицом и плечом, вытащили, бросили головой на бревно. Ноготок внимательно осмотрел свою секиру — он ею сегодня не худо поработал, недовольно хмыкнул, глядя на лезвие… На частоколе снова завизжали сильнее, прыснули стрелами — снова недолёт.
— Господине, может их малость… по-сшибать?
— Не надо, Любим. Только если в атаку полезут.
Ноготок встал сбоку, расставил ноги по-удобнее.
Сейчас он… и отрубленная голова полетит вперёд, в сторону частокола. Как летела в меня отрубленная голова на льду Волчанки. Как давно это было… А теперь… Теперь я «по эту сторону топора». Прогресс. Пять лет жизни и «пульт управления» кровавыми «шутихами» уже у меня в руках… Очередная декапитация… Может, лучше было сдохнуть прямо там? Не начиная всего этого… попадизма.
— Господине, погоди — они будут говорить. Они готовы дать выкуп.
— Зачем? Зачем мне выкуп? Переведи: они выходят. Я их отпускаю. Всё их имение — моё. Их земля — моя. Они уходят мирно, и никогда не будут враждовать со мной.
— Э… А полон? Ну, эти.
— «Эти» пошли воевать против меня. Они виноваты. Они будут работать. Шесть лет. Те, кто убежал с поля — тоже.
За частоколами снова начался общий крик, мужичок с бревна, вывернув вверх голову, что-то истошно вопил по-эрзянски. Среди пленников началась возня, один из них, сумев как-то освободиться от ременных пут, вскочил на ноги, шарахнулся от мечника-охранника, кинулся в лес…
И нарвался на Салмана. Точнее — на его палаш…
Грязищи-то сколько… брызги во все стороны…
— Голову откатите в общий ряд. И ухо отрезать не забудьте.
