Уже в возрасте 14 месяцев дети способны отличать целенаправленные поступки от случайных или вынужденных. Экспериментатор на глазах у детей включал лампочку, нажимая на кнопку головой, хотя мог сделать это руками. Дети копировали это действие, полагая, что у этого способа нажатия на кнопку есть какие-то важные преимущества, раз взрослый человек так поступает. Однако если у экспериментатора, когда он нажимал головой на кнопку, были чем-то заняты руки, то дети нажимали на кнопку рукой. Очевидно, они понимали, что взрослый воспользовался головой лишь потому, что руки у него заняты. Следовательно, малыши не просто подражают взрослым, а учитывают всю ситуацию.
Так и Курт: сообразил, что мой способ «хриповырывания» — из-за слабых челюстей. И творчески применил собственные возможности.
Прибираемся. Добавляем свежее ухо к ожерелью.
— Вот же… незадача. А третий-то помер. Мда…
Третий кандидат умер, ожидая своей очереди. Не частое, но известное явление. В Советском Союзе или среди пенсионеров в очереди в поликлинику в постсоветской России. Гришин, например. Человек, вроде бы просто ждёт. А на самом деле — живёт. И, соответственно, умирает. Сердце, знаете ли.
Ухо от этого — туда же. И голову… к предыдущей. В торбочку гонцу на шею.
Как бы и этот… А, ладно. Вон ещё целый ряд на коленях стоит.
От-оравшегося, от-ревевшегося, обделавшегося кандидата разворачивают к плахе «другим бортом». Второй локоть проходит тише и быстрее. И децибелов меньше и заканчивается раньше. Обессилил.
— Салман, возьми проводника из Могуткиных, лодочку и отвези поближе к селению местных. Чтобы по дороге не пропал. Давайте, ребята. Кончай перекур, начинай приседания. Работать пора.
Как я узнал потом — мы попали вовремя. С казнью, с посланцем, со знаками «любви и согласия».
Всё время, едва узнав о нашем появлении на Стрелке, местные племена пребывали в нервном, неустойчивом состоянии. Кто-то мечтал проявить удаль и пограбить нас. Проявил и умер. Кто-то мечтал отомстить за битых удальцов. И — умер. Кто-то рвался отомстить за мстителей, за сородичей и…
Аборигены разрывались между противоречивыми стремлениями. Жажда наживы, мести, победы, славы, чести, справедливости, солидарности, сохранения, продолжения, возвеличивания… своего рода, богов… вспыхивала в смелых душах, воспламеняла храбрые сердца. Возбуждала и звала на подвиг. На уничтожение и искоренение наглых захватчиков и проклятых находников. Требовала выхода, побуждала к активным действиям.
— Встанем как один! Защитим свой народ, свою землю, свою свободу!
Свободу жить «как с дедов-прадедов»? Свободу делать только то, что разрешает «кудатя»? Свободу существовать под постоянным присмотром 20–40 пар глаз? Травить своих детей в курных избах? Морить голодом в регулярных голодовках? Свободу взрослым умирать в 30–40 лет? Оставаться неграмотными? Не знать, не уметь, даже — не представлять множество разного в мире? Свободу от всего, даже от «свободы хотеть»?
«Свободны — во тьме тараканы…».
Пока кто-то не щёлкнул выключателем.
Ярость, храбрость и ненависть закипали в душах туземцев.
И чуть оседали, чуть осаживались. Инстинктом самосохранения? Трусостью? Разумностью?
— А что будет… Если не — «победа будет за нами»? Или — «за ценой не постоим» у этой победы… не слишком? Наших-то уже били на Бряхимовском полчище… Скольких мы там оставили. Если опять… сколько вернётся в родной кудо?
Каждая моя кровавая выходка сбивала предвкушение богатой добычи и пламя «ярости всенародной». Своей непривычностью. И русские, и булгары, и местные — так не делают. Какая-то… не-людскость, нечеловечность. Новизна непонятная.
Непонятное — пугало.
Мысли в окружающих «вели» шевелились по кругу: возмущение, ярость, осознание, осторожность:
— А может, ну его, психа лысого…? К нам-то он не лезет. Мой кудо с краю…. А эти, зарезанные… он мне что — брат-сват?… А хоть бы и родня! Да он завсегда гадом был! У позапрошлом годе выпросил невод на неделю, а по сю пору не вернул!.. А помнишь — он лисицей отдариться обещался? Так ведь специально лысую сыскал! Ведь особенно, которая паршой заеденная — выслеживал!.. Да не об этом речь! Ежели моё ухо рядом с евоным на одной верёвочке висеть будет — кому с этого радость?…
Пройдясь несколько раз по кругу, мысли в некоторых головах выходили на следующий уровень:
— А может… того? А? Может, поговорим? Типа: давайте жить дружно, давайте простим друг другу… Нет, ты что?! Какой я христианин?! Да я за нашего Пурьгенепаза!.. Пасть порву! Моргалы выколю! Только… а кто ж Пурьгенепазу кланяться будет, подношения сердечные делать? Ежели мы с тобой… своими моргалами — бордюрчиком вокруг вели моргать станем?
Жизнь в роду, в общине, не допускает существования у человека собственного мнения. «Как все — так и мы», «все так живут», «дружно — не грузно». «И как один умрём. В борьбе за это».
