Понятно, что часть «шагистики» для части инвалидов — неуместна. Ну не гнётся у человека нога! Так и не надо! Вон верёвка между деревьями подвешена — пройди её на руках. В остальное время — быть на плацу, стоять смирно, исполнять доступные по здоровью экзерцисы. Нет? Не хочешь/не можешь? — Вечный потрошильщик рыбы.
Это из самых противных занятий. Сортир драить после этого — отдых.
Главное — набор возможных упражнений, обязательных к исполнению. В одно время и в одном месте со всеми. Хоть глазами хлопай — но в такт.
Ну, совсем лежачих у меня нет. Ограничено годные. Им нужно помочь. Их нельзя жалеть.
Ме-е-едленно:
Жалеть — нельзя.
Жалостью — не накормишь.
И никакую леность, хитрость, сачканутость — прощать нельзя.
— Не получается? Повтори.
Там были реальные мужские слёзы. От боли в худо залеченных частях тела. Там были… разные слова и эмоции. Мне плевать. Вы приняли присягу? — Делайте. Я — не ГГ, я — ДДДД.
У меня и у Чарджи были наработаны методики. Но это для детей. Здоровых, растущих. Здесь… Мара первые дни с плаца не уходила. Своих пациентов она со ста шагов чует: у кого что болит, у кого скоро заболит… К симулянтам она беспощадна:
— Не можешь? Болит, бедненький? Ну пошли со мной, миленький. Я тебя вылечу. И от этой боли, и от твоей хитрости.
Один, таки, умер. Сам дурак: разодрал себе почти зажившую рану, чтобы не напрягали. Сделал это без свидетелей, в зарослях. Где и истёк кровью.
На третий день два чудика ломанули склад с текстилем, выбрали, по их мнению, подороже, слезли с «Гребешка», погрузились в лодочку и пошли вверх по Волге.
«Ломанули»… чего ломать-то?! Дверь щепочкой прикрыта, чтобы птицы не залетали. Да и от кого закрываться? От своих? Эти чудаки решили перейти в разряд «чужие». Хоть и без телескопических челюстей, но тоже… противно.
Истории с ушкуйниками и мещерой как-то, с трудом, но дошли до моего сознания. Сквозь пелену иллюзий и трясину текучки. Начав военную подготовку, я запустил и другие аспекты милитаризации. Установил, наконец, посты по периметру. Только ночные, по два человека, 4 штуки.
Больше 4 часов на посту человека держать нельзя. Две вахты по 8 человек.
Бли-и-н! Как серпом…
Задавлю! Задавлю эту средневековую хрень нахрен! Ну что тут непонятного?! Парням надо выспаться. Иначе они сами себя на работах угробят. 16 человек по 4–5 часов рабочего времени — долой. Каждый день!
Но вот же — сработало. Пост на Стрелке углядел лодочку с беглецами на реке — ночь светлая была. Подняли тревожную группу, сбегали, вернули.
Мужички — костромские. Там нынче — ворьё через одного. Но дело не в жажде наживы. Им зазорно показалось «носок тянуть». Обидно. Вот так они меня поняли, вот так им на сердце легло. И отрез парчи они спёрли не для прибыли, а чтобы урон Воеводиной чести сделать, чтобы, стал быть, хрен плешивый призадумался, обозлился и эта… умылся.
— Всё? Ноготок. Обоих под кнут. По 20. Копачи где? С утра ещё две ямы.
— Эта… Воевода, дозволь слово молвить. Эта… ну… не по обычаю. Ежели в войске тать взят с поличным, то надлежит его «в куль да в воду». Ну… в реку, стал быть, метать. В мешке и с камнями за пазухой. Да и кату твоему двоих подряд кнутом забить… Долго и трудов немало.
— Ноготок, ты как? Справишься? Просто не затягивай сильно. А насчёт «в куль да в воду»… Волгу мусорить не хочу. С реки люди воду пьют. Мертвечину туда добавлять… не хорошо.
Кнутобитие подзатянулось, и темноте ещё один новосёл свалился в овраг. Где сломал себе шею.
Утром нашли труп, обмыли. Пошли на работы. Тут, на лесной делянке, в десятке шагов от меня, два мужичка, односельчане, едва ли не родственники, как-то неудачно завалили сосну, переругивались-переругивались и вдруг начали махать друг на друга топорами. Парнишка из моих кинулся их разнимать. Получил одним топором — в шею, другим — в бок.
— Вы что делаете?!
— Дык… эта… ну… Мы ж не хотели… Бес попутал… Дык он же сам! Он же сам влез!
— Ты на соседа топором махал? Слова громкие матерные говори? Это что, бес научил? Мне сатаной выученных — не надобно. Сказал? Махнул? Попал? — Отвечай. Ноготок — ещё двое. Твоих клиентов.
Парнишка истёк кровью. Чуть позже, на подвесе — оба его погубителя.
На Стрелке вбивалась новая, непривычная для «Святой Руси» манера: «каждое лыко — в строку».
Хочешь сказать? — Скажи. Тихо. Чётко. По делу. Хочешь ударить? — Бей. С полной готовностью принять на себя все последствия. Сопли — подобрать, шнурки — погладить, инструмент — выправить, штаны — заштопать. Руками — не махать, без дела — не торчать, «за базар — отвечать».
На полноценного мичмана-подводника — я не тяну. Но я же не один. А когда Сухан начинает работать прапором… строевой шаг пробивается даже у одноногих.
Мои «стрелочники» начали меняться. Даже внешне: в причёске, одежде, походке, стойке. Уже ничего не висит, не болтается, не торчит, не оттопыривается. Стоит — смирно, смотрит — прямо, говорит — ясно, делает — чётко.
Остальные — умирают. К сожалению — не они одни.
