Я там, где тополиный пух,
Возможно, снег.
Как будешь ты скучать, мой друг, по зною,
По опаляющему жару ветерка,
Когда падёт холодная рука
(какой-нибудь там раннею весною)
И ты вспорхнёшь под видом мотылька.
Как станут, вдруг, красивы сны о Солнце;
Грызёт тоска, проматывай скорей.
Немножечко бы, капельку светлей –
Везде недвижимость, никто не улыбнётся
Во тьме густой – лучиночке твоей.
Как хочется пройтись потом по ветру,
Что завыванием нас просит не дышать.
На стороне, где нас встречает мать
Уже не водится ни ветра, ни поветрий –
Лишь чёрная немая благодать.
Как живо вспомнится тебе мороз по коже.
Где пробегал змеиный холодок,
Гусиные пупырышки разок
Ещё почувствовать, увы, уже не сможешь,
И воздуха испить большой глоток.
Но не сейчас. Сейчас и думать брось ты,
Твои во всём – что холод, что тепло.
Случайное двузначное число
Тебе завяжет в узелок твои же кости.
Сегодня фыркаешь и дышишь тяжело.
Бойцы – домой! Все с фронта ждут вагоны.
Полки построены в парадный ровный ряд –
Зубов неточеных – в улыбке батальоны
На бастион толпы накинуться хотят.
Полковник отставной от армии свободен.
Свобода топчется на нём. Мундир измят.
Он воевал в метро, он прорывал кордоны.
И часовым не спал, пока другие спят.
Был ранен трижды. В голову и сердце,
Смеясь над лёгкими, травил угарный газ.
За эти подвиги был награждён надеждой,
Что луч надежды вовсе не угас.
Ему топтали ноги гусеницы-туфли
И близ ушей неслись то пули, то слова.
Бредёт домой. В дом инвалидов. Рухлядь,
А никакой уже не бравый, не солдат.
Отечество не помнит, не тревожит
своих сынов. Домашний генерал
Всё спит и видит сон, где столько прожил.
Сегодня он своё отвоевал!
Ну что за жизнь – обманываю быт.
Кого ни спросишь – всё в порядке!
Мне умирающее небо говорит,
Что умирать так рано так приятно.
По скатерти закатной цвет разлит,
То – трупный цвет, а воздух едкий,
сладкий;
В нём муха сочная имеет сонный вид,
Ей хочется кружиться без остатка.
И одинокая, на поиски подруг,
Ко мне летит она по коридору,
Чтоб новости узнать из первых рук,
Но больно коротки такие разговоры.
Ненужное варенье никому
Поставлю я. И будет утешенье
Обоим нам в декабрьском аду,
Где стынет еле тёплый чай с женьшенем.
Молчу. Жужжит. Обманываем быт:
Невечный я с неместной насекомой.
Но я живу, а муха… Муха спит,
И в абрикосовом ей лучше,
чем живому.
Иногда мне хочется жить
На кончике твоего языка,
Иногда мне хочется умереть
внутри вас.
Иногда моё тело дрожит
От легчайшего ветерка,
Но не сегодня, не в этот раз.
И тогда я беру ножи,
Начинаю себя кромсать,
Где-то внутри нарезаю снедь.
Я волкам её положил,
Чтоб им было всегда пожрать,
Но волчата не могут съесть:
Мясо красное, всё нутро
Им ещё не совсем по зубам.
Твоё имя начнёт хрустеть
На губах – Буду звать в окно,
Чтоб дала своего молока
И волчата могли повзрослеть.
Как в знакомо-унылом пейзаже
оттесняется новый оттенок,
Как на грязи, плевках и окурках
вырастают тщедушно цветы,
Так и мы, извазюкавшись в саже
бытия второсортных подделок,
Избавляясь от коконов-курток,
в ночи белые расцвели.
Как теплеет озлобленно-влажный
нацелованный солнышком ветер,
Как не евший два дня забулдыга,
вдруг спасаемый бывшей женой,
Так и мы, поломавшись однажды,
словно хрупкие куколки-дети,
Кто прикинулся змеем ли, рыбой –
все прощаемся с чешуёй.
Как в прокуренно-облачном зале
так нежданны миазмы парфюма,
И случайно в залётной блуднице
зарождается новая жизнь,
Так и мы, умываясь слезами
по умершей так рано фортуне,
Вдруг подымем усталые лица.
И осклабимся сверху вниз.
В моё время тупы ножи,
остры язычки,
Вешают на плечи вечные ярлычки.
Кулаки в карманах греты и пули молчат,
В инфополе кормится саранча.
В моё время люди глупы,
нелюди хитры,
Говорят о каком-то рабстве в форме игры.
Говорят – копи, купи, или не покупай,
Купи, а если купил, сиди охраняй!
В моё время того, кто ошибся
вдруг этажом,
Дубасят шомполом и тычут ножом,
Обливают слезами, плюют в лицо.
Он обвиняется в том,
что он фрукт с гнильцой.
В моё время так популярен
подножный корм.
И моё Государство живёт вверх дном,
И делиться легче, раз нет монет,
А с экранов несётся собачий бред.
В твоё время, милый,
я за тебя боюсь.
Если рты замолкают – стонет кровавый блюз.
Если стёкла в окнах снова начнут звенеть,
И телесная если дымится снедь.
В моей душе есть место для всего.
Она совсем не тянется, не рвётся.
Тень. Пустота. Скелет и шкаф. Панно,
Которое безжалостно смеётся
Над всем и всяким, кто своей рукой
В потёмках лапает его. Оно плюётся
Всей композицией, всем деревом, нутром,
Пока во что-нибудь ещё не соберётся.
В моей душе есть место для людей,
Для нелюдей, для нищих, одиноких,
Для королей и шлюх, плутов, бомжей,
Для всех паломников с трёх букв таких далёких.
Для добродетелей, шутов, убийц, блудниц,
И для предателей отдельная каморка;
Их поселить пришлось потом
к семье самоубийц,
Чтоб въехать мог туда вор (Борька).
В моей душе есть место для любви:
Здесь любят, ненавидят, любят снова.
В моей душе любовник-террорист,
Который не выдумывал стоп-слово.
