— Такие большие деревья! У нас в деревне тоже большие-большие деревья. Такие высокие, как башни!
Кажется, она была очень довольна.
— Медь и чернь, медь листвы и чернь дубов, — сказал Уланов. — А может быть, это не медь, а золото… Золото под вашими ногами.
«Какую глупость ты несешь!» — подумал он как бы не о себе.
— Вы всегда что-нибудь выдумываете, — ласково сказала Мариам, ей нравилась эта необычная речь.
В шаге от себя она видела неотступно следовавшего за нею невысокого, толстоватого человека, очень далекого от сохранившегося с юности идеала мужчины. Кем бы тот совершенный мужчина ни был — спортивным ли чемпионом или знаменитым артистом кино, — он отличался одним и тем же — повелительностью! Ну, и, разумеется, молодой мужественностью и высоким ростом. В родной деревне к этому идеалу был близок тракторист Автандил — его и нарекли в честь прославленного витязя. Но деревенский Автандил был женат на ревнивой женщине, обременен семьей, хозяйством, и никаких надежд Мариам питать тут не могла. Человек, ставший впоследствии ее мужем, тоже не выделяйся ни ростом, ни вообще наружностью. Но тогда, в ее семнадцать лет, этот джигит из-под Орши, отважившийся похитить ее — в точном смысле — у старенькой, полунищей, но строгих правил бабушки (Мариам плохо помнила отца и мать — так рано она их потеряла), поразил ее рыцарственной отвагой; да и что, собственно, ожидало ее в родной деревне? Из Москвы она написала бабушке покаянное письмо, а потом посылала ей небольшие деньги. И существенных поводов раскаиваться в своей безоглядной решимости у нее никогда не находилось: муж во все годы их брака был влюблен в нее, заботлив и добр. Но, однако, то, чем стала в замужестве ее жизнь, совсем не походило на ее девчоночьи мечтания. Смутное поначалу сознание своей уступки судьбе становилось с годами все беспокойнее. Вероятно даже, Мариам лучше почувствовала бы себя, если б ее муж хотя б немного охладел к ней, если бы стал погуливать, — это облегчило бы ей собственные поиски некоего дополнения к семейному благополучию. Но, к сожалению, он оставался все таким же образцовым семьянином. А она грешила — грешила в прошлом, грешила и сейчас, не чувствуя себя, впрочем, большой грешницей: ведь она стремилась только сделать свою жизнь совсем счастливой, как бы украсить ее. Правда, это приводило все к новым уступкам: о своем недавнем непродолжительном романе с молодым джазовым трубачом ей и вспоминать не хотелось. И ничего победительного, надо сказать, не было и в ее нынешнем стареющем кавалере. Все же он удивлял Мариам и возбуждал любопытство…
Во-первых, он был писателем — человеком редкой и, как ей представлялось, весьма почтенной профессии, даже не профессии, а некоего высокого служения. Однажды его книгу она увидела у сына… «Тебе понравилось?» — спросила она. «Так, ничего себе, — ответил Ираклий. — Про войну — довольно правдиво». «А ты откуда знаешь, правдиво или нет?» — она засмеялась и сама взяла почитать. Читала она долго и так и не дочитала до конца: устала от трудного чтения, но изображенные в романе события поразили ее — войны она тоже не знала. А в ее отношении к автору появилась предупредительность: как-никак, а надо было пройти через все это, чтобы суметь описать. Во-вторых, ей и польстила, и понравилась манера его ухаживания: такой важный и умный, он вставал, когда она подходила, целовал ее руки с огрубевшими ладонями (приходилось все же мыть много посуды, стирать…), словом, п о к л о н я л с я ей, как Мариам про себя это называла. И отныне всю черную женскую работу она делала в резиновых перчатках. Вот и сейчас он нес ее плащик и сетчатую сумку с яблоками (купила «для дома» у станции «Сокол»), а когда она обернулась, посмотрел на нее своими теплыми ореховыми глазами так, словно ждал приказаний.
— Вам не надоело еще таскать мой багаж? — спросила она участливо.
— Уж как-нибудь потерплю, — сказал он.
— Вы слишком терпеливый, — сказала она. — Чересчур даже… Пошли дальше?
— Пошли дальше.
«Пошли дальше, пошли дальше, — повторял Уланов мысленно. — А куда дальше?.. Мне трудно, стыдно, я изолгался. У меня жена, которая по-детски верит мне. И мне больно, когда я вижу жену. Больно, как от раны… Почему? В тех чертовых Барсуках я гордился своей раной… пустяковой, мне повезло — через неделю я вышел из медсанбата. Чем мне теперь гордиться? Мне больно и от какого-то бессильного любования… Как странно: мое счастье или то, что кажется мне счастьем, — это тоже боль! И где искать медсанбат, в котором лечат от счастья?»
