"Притащенная" наука полностью

До начала 30-х годов был у советских историков и свой локальный вождь – академик М.Н. Покровский. Мы знаем уже, что своих вождей имели философы (А.М. Деборин), лингвисты (Н.Я. Марр) и биологи (Т.Д. Лысенко). Все они оказались в итоге временщиками, т.е. им была уготована участь политиков. И не зря. Никакой науки за ними не было [529]. Была конъюнктура и интеллектуальная нечистоплотность. В их научных вотчинах хозяйничал не факт, а партийная догма. И заботились они не об открытиях, а о соблюдении идеологической чистоты. У каждого, конечно, своя судьба, причем вполне заслуженная.

Михаил Николаевич Покровский был убежденным большевиком и не лишенным дарований человеком. Его пятитомная «Русская история с древнейших времен», сочиненная в эмиграции, хотя и пропитана насквозь духом классовой борьбы, но читается тем не менее легко и даже с интересом. Это живая, а не аналитическая история, скорее труд популяризатора, чем исследователя [530]. Он первым дал понять коллегам, что для историка важны лишь те факты, которые иллюстрируют идею автора (Вспомним Н.Я. Марра и Т.Д. Лысенко. Создается впечатление, что подобное являлось своеобразным установочным фактом всей системы советской притащенной науки).

Подход оказался заразителен. В дальнейшем в трудах советских историков факты перестали служить даже идее, они перешли на службу к идеологии.

С историками старой выучки Покровский вел не идейную, а политическую борьбу, причем не по правилам научной этики, а по инструкциям ГПУ. При его участии было грубо слеплено дело «буржуазных историков», и в застенки ГПУ попали десятки крупных ученых.

Выдающегося русского историка академика С.Ф. Платонова вынудили в ОГПУ признаться, будто бы он организовал и возглавил «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России». Академия поспешила избавиться от него, а заодно – еще от ряда академиков. А в 1931 г. им устроили показательное судилище в Институте истории Коммунистической Академии и Обществе историков-марксистов. На нем многие ученики Платонова отмежевались от учителя… [531].

Но кто мог себе представить, что благообразный глава школы советских историков академик М.Н. Покровский – вдохновенный осведомитель, что, исповедуясь перед ним, ученые изливают душу прямо в протокол следственного отдела ОГПУ.

29 сентября 1932 г. Покровский в секретном донесении своим хозяевам как бы между прочим оповещает их: «Время от времени ко мне поступают письма историков, интернированных в различных областях Союза. Так как эти письма могут представить интерес для ОГПУ, мне же они совершенно не нужны (какова низость! – С.Р.), пересылаю их Вам» [532]. В ОГПУ, разумеется, с большим интересом прочли письма-откровения академика Е.В. Тарле, академика В.И. Пичеты и профессора МГУ А.И. Яковлева…

«Доносчиком оказался “марксист”-историк М.Н. Покровский, – писал профессор П.Н. Милюков… злобная, завистливая личность, уже в студенческие годы проявлявшая эти качества по отношению к своим более удачливым товарищам…» [533]. Чтобы более не возвращаться к этой не ясной до конца истории, скажем лишь то, что известно доподлинно. Конечно, «на ровном месте» «академи-ческое дело» 1929 – 1930 гг. было не организовать, подоплека (пусть и шитая белыми нитками) должна была существовать [534]. И во всем этом политическом спектакле ведущую скрипку играл Покровский. Но еще вопрос: был ли он при этом «казеннокоштным» осведомителем или своекоштным, делавшим свое иудино дело от чистого марксистского сердца, просто потому, что люто ненавидел всю «буржу-азную профессуру», а историков – в первую очередь.

Все арестованные историки быстро сломались. Академик Е.В. Тарле оговорил себя в ОГПУ (Покровский читал его показания «по горячим следам»). Во всем «признался» и академик В.И. Пичета. Он писал Покровскому, просил заступиться, уверял старого партийного историка, что он «верный честный сын советской власти…» Просил спасти и вернуть «пролетариату и советской науке честного работника» [535].

Заметим, кстати, что так академик писал не из пыточной на Лубянке, он уже жил «на поселении» в городе Вятке.