Войдя в раж, Катерина с Жанкой попробовали зайти с другого боку – найти Земфиру по прописке. Было известно, что прапрадедушка Георгий Александрович жил на Моховой недалеко от старого здания Московского университета, а на фоне романа с прапрабабушкой Татьяной Корнеевной переехал в то же общежитие, где квартировала и она. Влюбленные жили на разных этажах, деля комнаты с соседями, так что для романтического уединения приходилось изыскивать варианты. Комнату на Остоженке им дали спустя год после рождения дочери. Невозможно представить, как жила прапрабабушка в общежитии с грудным ребенком – ни отдельной комнаты, ни горячей воды из крана, ни стиральной машины… Мрак! Жуть! Сама Катерина решила, что ребенка она заведет лишь в том случае, если ей удастся благополучно дожить до тридцати шести лет. Иначе – нефиг! Если она не сможет снять с себя проклятье Земфиры, то пусть оно исчезнет вместе с ней.
В ДЕЗе на Остоженке подругам сообщили, что архивы жилконтор хранятся в течение семидесяти лет. А то и меньше. Если, к примеру, подвал, в котором лежат бумаги, затопит водой, то никто не станет заморачиваться разборкой и сушкой – спишут, как пришедшие в негодность, и забудут.
– А в восьмидесятом году у нас школьники половину архива украли во время сбора макулатуры, хотели на первое место выйти, чтобы путевки в Артек получить, – вспоминала словоохотливая дезовская бабулька. – Ночью сорвали ломом замок, загрузили папки в «москвич», который один охламон у папаши позаимствовал и увезли на школьный двор. А на двери черную кошку углем нарисовали, точно как в «Месте встречи». Пока участковый разобрался, макулатуру уже из школы увезли…
– Попали они в Артек? – зачем-то спросила Жанка, которую вечно интересовали детали, пусть даже и ненужные.
– На учет они попали, в детскую комнату милиции, – бабулька поджала тонкие губы и покачала головой. – А директора школы сняли, за плохую воспитательную работу с учащимися. Такие вот дела.
Наудачу просмотрели домовые книги сороковых годов и никакой Земфиры там не нашли.
– А может она по паспорту вовсе и не Земфирой была? – подумала вслух Жанка. – А какой-нибудь Серафимой или Зинаидой, но ей это имя не нравилось. За примерами далеко ходить не надо – только у нас на курсе трое таких. Алена Фураева по документам Елена, Ася Рощина – Таисия, а Янка Мартышова – Юлианна…
– Спасибо, – сухо огрызнулась Катерина. – Умеешь ты подбодрить и поддержать.
– Что будешь делать? – спросила Жанка, когда они вышли на улицу.
– Жить! – ответила Катерина. – Какой у меня выбор?
Она съездила еще раз к цыганке-ворожее, надеясь на существование какого-нибудь мистического способа обнаружения нужной могилы.
– В этом я тебе не помогу! – отрезала ворожея. – Нет такого гадания и не было никогда. Только сама она может тебе помочь… Если, конечно, захочет. А если захочет, то явится во сне и отведет тебя на нужное место. Ты запоминай все хорошо, потому что мертвые повторять не будут.
– Во сне? – удивилась Катерина. – Да мало ли что может присниться!
– Много что может! – ворожея строго нахмурилась. – Самое важное мы из снов узнаем, только не всегда понимаем. Ты не думай о ней плохо, мертвые этого не любят еще больше, чем живые. Спать ложиться будешь, скажи – дорогая моя, покажи мне твою могилу, чтобы я могла уважение тебе оказать. Глядишь и получится, услышит она тебя. Если явится, то, считай, простила.
Катерина так поверила во все это, что около года каждый вечер мысленно обращалась к Земфире. Накрутила себя так, что увидела сон в тему. Явилась к ней корпулентная чернявая женщина, похожая на мадам Грицацуеву в исполнении артистки Крачковской, взяла за руку, привела на Красную площадь к Мавзолею и сказала:
– Здесь я лежу…
Здравствуйте, приехали! Глумливый сон перевернул что-то в душе, точнее – переключил Катерину из режима напряжения в режим спокойствия. «Что толку фигней страдать? – подумала она. – Предопределенное неизбежно, но до него еще далеко. И вообще, многие до тридцати лет не доживают, не то, чтобы до тридцати пяти. К месту вспомнилась дворовая подруга Лека Голоколенко, рыжая веселушка-хохотушка, умершая в четырнадцать (в четырнадцать!) лет от лейкемии. В сравнении с Лекиными четырнадцатью, тридцать пять – это целая вечность… Все, что только можно было сделать, она сделала. Выше головы не прыгнешь, через себя не переступишь, а сны – это глупость глупая, что себе напрограммируешь, то и увидишь. Попалась в руки во время генеральной уборки старая, еще мамина, книжка с детскими стихами, в том числе и про Мавзолей, вот он и приснился.
