Это все исходило из ее разума, но становилось новым для нее самой и наполняло воспоминания смыслом. Если она помнила только, что стоял ясный день, то теперь вдруг видела, как рассвет красил стены дома в розовый. Она замечала вкус воздуха и касание ветра. Ее разум хранил множество деталей, но она не знала, как получить к ним доступ, – а он знал.
Она часто говорила, что он возвращает ее в юность.
Они оба любили эти моменты.
Неважно.
Неважно. Больше – нет.
Его соплеменники мертвы. Он больше не сможет обратиться к ним за поддержкой и не попросит помощи. В любом случае для этого он слишком горд.
Вдруг он подумал, что… может быть… он все-таки повлиял на их жизнь, даже если они сами этого не заметили. Когда на корабль приходили новые члены экипажа, которые раньше никогда не ступали на борт, а жили в колониях или на Сектилии, поначалу их не слишком любили. Частенько они казались эгоистами. Жизнь на корабле очень отличается от жизни на планете, на станции или на форпосте. Всегда приходится что-то пересматривать и менять, и одни приспосабливались лучше других.
Но анипраксия меняла людей. Во всяком случае, большинство. Все, кому доводилось жить на корабле, знали об этом. Это как второе взросление. Шанс заново развить свой ум, увидеть другие точки зрения, обрести эмпатию и сострадание. Многие из Квазадор Дукс, выходя в свое время в отставку, становились правителями своих миров, используя полученные на корабле навыки.
Может быть, это он помогал им меняться. Время, проведенное на корабле, совершенствовало их личность. Он был почти уверен, что члены команды отдали бы за него жизнь, если бы вдруг пришлось, как и он за них.
И еще он знал, что, хотя новое поколение Сектилиев, никогда не видевшее кораблей, было к нему безразлично, его жизнь все же… казалась лучше, чем могла бы быть без них. Хоть и в заключении, он прожил долгую жизнь и многое видел, пусть и чужими глазами. Он совершенно точно прожил дольше своих диких братьев и сестер, живших в мире, имени которого он не знал.
Эта жизнь, жизнь его предков, была животным существованием. Голод и обжорство. Борьба и вечная опасность. Однажды спарившись, он был бы обречен на смерть. Его партнерша следила бы за потомством, пока оно бы не вылупилось, а потом бы тоже умерла. Никто из них не увидел бы своих детей взрослыми, в отличие от людей и Сектилиев. Его детей пожирали бы сотни хищников, и выжил бы один или два. Он был лишен этой боли.
Не пришлось ему и испытать тяготы заключения, которым Кубодера иногда подвергали другие расы – незаконно. Держали в сосудах, где нельзя даже раскинуть щупальца. Очищали воду примитивными фильтрами, не удаляющими загрязнения. Ему не нужно выбирать между голодом и неподходящей едой. Он слышал, что от такого обращения Кубодера сходят с ума. Без строгого контроля со стороны Сектилиев они могли, например, совершить самоубийство и забрать с собой людей, направив корабль на звезду или в черную дыру, нарушив герметичность корпуса, проложив курс, ведущий к столкновению.
Слова этого ребенка, Тинора, были ужасны. Но могло быть и хуже. Вокруг него сверкала чистая вода. Он был в безопасности. У него прекрасный капитан. Ему никогда не приходилось охотиться и убивать разумных существ, чтобы выжить.
Он вздрогнул от боли. Ему было нехорошо.
Может быть… может быть, надо все-таки поесть.
Алан все пытался сдержать кашель, но вокруг клубилась пыль и царапала горло. Часть пыли уже попала в легкие, и легким это совсем не понравилось.
Он прижался к двигателю и испуганно смотрел, как вокруг бродят суесупусы. Один из них наклонил гигантскую башку и боднул двигатель. Тот отскочил на пару футов. Алана, упрямо державшегося за скобу, потащило следом. Слезящимися глазами он вдруг заметил другую тварь, направляющуюся к нему. Черт. Черт. Спрятаться тут негде.
Он полез на двигатель, мрачно отмечая по пути, что куча деталей сломалась или расплавилась. Огонь сильно повредил двигатель, а когда эти гигантские животные с ним поиграли, лучше не стало. С учетом примитивных технологий, господствующих сейчас на Атиелле, чинить его придется месяцы, если не годы.
Суесупус боднул двигатель, и тот заскользил по пересохшей земле, а потом остановился, наткнувшись на неровный участок. Алан держался за него только руками, судорожно сжимая коллектор системы охлаждения, и поэтому при резкой остановке улетел вниз – все еще хватаясь за трубу. Из груди выбило весь воздух, а перед глазами замелькали звезды.
К тому же он лежал на чем-то раскаленном от солнца и сразу это почувствовал. Протез щелкнул, начиная диагностику, – вообще он должен был так поступать при несчастных случаях. Хорошо бы он снова не отвалился. Это было бы слишком больно.
Алан перекатился на живот, перехватил руки и уперся здоровой ногой в какую-то трещину, когда еще один суесупус пнул двигатель. Алан все еще кашлял и тяжело дышал, пытаясь просто удержаться на месте, пока капризные твари мотали источник своего раздражения по пыльной долине, быстро и жестоко пиная его и поднимая клубы пыли при каждом шаге.
