Кончилась передача – звонят: «Заходите в Староконюшенный переулок».
Звонила москвичка Александра Ивановна Кувшинникова. Зашел я к ней, она вручила пластинку Бунина с просьбой передать его голос по радио, а саму пластинку отнести в Литературный музей безвозмездно. То, чего не мог сделать коллектив студии в течение года, сделало радио в одну минуту…
После этого рассказа Андроникова зазвучал голос Бунина – он читал свое стихотворение «Одиночество» тихо, словно бы размышляя:
В заключение первой передачи я обратился к слушателям с предложением включиться в поиски утерянных голосов, присылать нам документы, воспоминания, автографы известных писателей.
«Литературные вечера» заметили сразу, и письма посыпались отовсюду. Очень порадовала редакцию и первая рецензия, опубликованная в «Известиях»; она заканчивалась такими словами: «Честное слово, просто жаль, что передача продолжалась всего час, а следующая состоится лишь через две недели. Будем ждать этой встречи!»
Работая над книгой, я вновь перечитывал стенограммы передач, многие переслушал заново – ведь все они хранятся на полках фонотеки «законсервированными» в сотнях коробок с магнитной пленкой. Конечно же их нужно хранить не только для истории.
Писатель, если его произведение выдержит испытание временем, может бесконечно долго сам разговаривать с новыми читателями.
Свой вклад в эстафету «вечного звучания» внесли «Литературные вечера».
С первых дней существования журнала самым деятельным опекуном новорожденного, притом весьма строгим, был Ираклий Андроников. Как подтверждение сказанного приведу надпись на копии одной из передач, которая была посвящена 800-летию великого грузинского поэта Шота Руставели:
«Дорогой Юрий Мануилович! Дорогой Гальперин! Пусть эта фотографическая тетрадь напомнит Вам о нашем совместном „сидении” в „Литературных вечерах” и о том, как я мучил Вас, отказывался от участия, пугал отказами, успокаивал согласием и ругал, ругал без устали даже и тогда, когда можно было бы похвалить. Но это любя. И это к пользе, мне кажется! Они – „Вечера” – могут быть гораздо лучше.
Передача была действительно запоминающейся рассказом Андроникова о выдающемся современном грузинском поэте Ираклии Абашидзе, создавшем прекрасную поэму «По следам Руставели». С поэтом и его удивительными розысками в Палестине мы еще встретимся, а в самом начале, предавшись воспоминаниям, Андроников коснулся своей биографии военных лет. Этот фрагмент я хочу привести:
– Мы ехали в Москву из Тбилиси в начале января 1942 года – Ираклий Абашидзе и Алио Мирцхулава на первый за время войны пленум Союза писателей СССР. Михаил Светлов и я – в распоряжение Главного политического управления Красной армии для назначения в армейские газеты. Движение через Ростов восстановлено еще не было, и поезд шел на Сталинград, Борисоглебск и Михайлов. Наконец, приближаясь к Москве, мы вошли в зону, недавно освобожденную, и, не отрываясь от окон, глядели на следы поспешного отступления противника и на присыпанные снегом пожарища. К станции поезд подошел медленно, и так же медленно в белом полусвете зимнего дня скользнуло кирпичное здание станции без крыши, с черными проемами окон и закопченными буквами на фасаде – «Серебряные пруды».
Абашидзе вздохнул:
– Какое название прекрасное. Как поэтичен этот народ. И что они сделали!.. Миновав платформу, вагон наш остановился на пустыре: невдалеке торчали остатки сожженной деревни – прямо перед окном валялся искореженный бомбардировщик со свастикой. Рядом дети катались на санках с крохотной ледяной горки. Какой-то маленький, закутанный в мамин платок, ударял железным предметом по самолету.
– Ты погляди на него! – восхитился Ираклий. – Хочет разобрать всё – до последнего винтика!
Поезд тронулся. Сбитый самолет, снежная горка, дети сдвинулись налево и в прошлое. Абашидзе ушел к себе. Через два часа снова появился в дверях:
– Хочешь, прочту?
Не буду цитировать первый вариант этих двенадцати строк. В них были и сожженная деревня, и стервятник со свастикой, а в конце – неожиданный поворот, переосмысливающий всю картину: «И ребенок, у которого они отняли детство, со слезами ударял по холодному железу самолета крошечным кулаком, словно хотел отомстить».
