На кухне было свежо. Слава богу, летом можно открыть окно. Ирка без всякого выражения на лице выслушала мои сопли. Хотя трезвого соображения на тот момент оставалось мало, про Славу хватило мозгов не говорить. Обсуждали уже давно изъеденное молью и последнее событие – Вовку. Трудно… Единственная подруга, и та мозгоправ. Порой я ненавидела ее за то, как она, сама того не замечая, переходила в свою профессиональную роль. Но в этот раз она повела себя немного по-другому.
– Ленка, я думаю, доказывать больше нечего и некому. Я ни к чему тебя не склоняю. Если надо, найду нового специалиста. Будем думать, что прежний, так сказать, не помог. Сама понимаешь, я не могу им заниматься, ведь столько раз вместе бухали. Одно только советую тебе: ищи нормальную работу. Чтобы хватало на себя и Катьку. У тебя, как говорится, приданого нет, дорогая.
– Ира, ты знаешь, это не для меня разговоры.
– Слушай, тебе уже скоро тридцак…
– Еще не скоро.
– Да скоро, скоро уже, а у тебя даже шубы приличной нет. Я уже не говорю про жилье, машину, наконец. Очнись! Мы с тобой живем где?
– Где же мы живем? Расскажи мне, идиотке.
Иркины попытки завязать с табаком опять пошли прахом, так что я тоже закурила.
– У нас, дорогая, на одного приличного, хотя бы просто непьющего мужика десять баб. Десять! А ты хоть пока и в товарном виде, но уже с ребеночком. Поняла? И работа твоя – одни убытки. Сама себя прокормить не можешь, вот что… Ну, я верю, верю… Конечно, весело бомжей таскать по приемному покою… Адреналин… Ты всегда из всей нашей группы быстрее всех соображала. Тебе и читать ничего не надо было. Но ты, дорогая, не одна такая умная. Ксюха вон не хуже тебя была, но трезвый человек. Понимаешь: трезвый. Второе высшее. Сейчас сеть аптек открывает, джипик у нее, квартирку сама скоро покупает. И Слюсарев тоже… Помнишь его? Из двенадцатой группы. Уже какой-то там главный менеджер по северо-западу в «АстраЗенеке», машина служебная, тэдэ и тэпэ… Ну ты что, жить нормально не хочешь, Лен? Сколько можно мучиться? Ты же вечно от него зависеть будешь и сама это прекрасно понимаешь. Сколько у тебя сейчас грязными вместе с вашими подачками?
– Не помню, Ирка. Отстань.
– Прекрасно все помнишь. Говори, сколько. Я хочу, чтобы ты это прежде всего сама себе озвучила.
– Ну, может, штук пятнадцать-двадцать.
– И что, ты полагаешь, что проживешь на это, если вы сейчас разбежитесь?
– Слушай, я очень хочу тоже нормально жить, очень хочу. Но еще покувыркаюсь. Так решила. Конечно, невозможно всю жизнь зависеть от того, положили тебе в карман чего или нет. Я знаю, что нельзя. Но можно параллельно еще куда-то в платную клинику устроиться. Вон и «Скорые» сейчас платные есть.
– Можно, но если совмещать с больницей, то это только для бездетного пацана, а у тебя еще Катька есть. И я тебя знаю: ты не сможешь бросить ее на бабку окончательно. С ума сойдешь.
Мы курили уже по второй. Повисла грустная тишина.
– Спасибо, Ирка. Ты мне как заземлитель, что ли… Просто сейчас у меня это отними, в смысле больницу, и вообще ничего, кроме Катьки, не останется.
– А ты посмотри другими глазами. Чем ты занята? Это же грязь и вонь! Через два-три года туда ни один приличный человек не зайдет. Кому это надо? Это же просто обслуживание всяких асоциальных элементов. Ни больше ни меньше. Это тебе кажется, что великая польза… Ну да ладно. Мы с тобой это уже обсуждали. Не буду я тебе больше ничего говорить. Ты и так не в лучшем виде. На все время надо, на все… Давай лучше в выходные на залив, шашлычки.
– Давай. И больше никого искать Сорокину не надо, пусть теперь сам ищет себе врачей.
– Это ты без меня решай, дорогая. Я в твою семью лезть не буду. Как скажешь, так и сделаю.
– Спасибо, Ирка. Ты у меня одна.
– Ой, только без соплей! Ты же знаешь: не люблю.
Асрян открыла окно на полную и с наслаждением последний раз затянулась.
Домой я прибыла около трех ночи. Не наткнувшись на вопрошающие взгляды родных, я завалилась спать. Даже засыпая, все еще ощущала
Последующие рабочие дни заведующая металась по отделению, руководя мужиками, вооруженными невыносимо жужжащими дрелями. Модернизации радовались все: и врачи, и больные. Теперь прохлада вполне была достижима, даже если тропики продолжатся все лето. Мне же доставались пинки и ежедневные расспросы: как там дела в седьмой палате? – что страшно раздражало, потому как больных на мне еще было двадцать человек и их судьбой никто так яростно не интересовался.
