Девушка так много раз пыталась вспомнить тот далекий день, что и сама до конца не была уверена в том, является ли это настоящими воспоминаниями или картинками, которые она давно видела по телевизору: например, блестящие металлические салфетницы и зеленый прилавок. Стивен внимательно наблюдал за меняющимися эмоциями на лице сестры. Ему казалось, что он наблюдает сцену похищения, видя, как сжимаются ее скулы и дрожат веки. Брата испугала способность сестры так глубоко уходить в далекое прошлое и совершенно забывать о сидящих рядом людях.
– А за что Ханну арестовали в Нью-Йорке? – спросил он мистера Моллисона.
– За проституцию, – неохотно ответил тот после небольшой паузы.
Дженни представила, как Ханна стоит ночью на грязном тротуаре на перекрестке, разговаривает с незнакомым мужчиной, потом заходит с ним в темный переулок… Нет, это слишком ужасно, она не могла больше об этом думать. Это же дочь ее родителей, маленькая Ханна.
– И как долго она пробыла в тюрьме? – спросила Джоди.
– Одну ночь.
Значит, в течение одной ночи было известно, где находится Ханна. Но это было два года назад.
– Нью-Йорк – большой город, – заметил мистер Молллисон. – И два года назад – это большой срок. Сейчас она может быть где угодно: в Майами, Лос-Анджелесе, том же Нью-Йорке, может жить в небольшой коммуне где-нибудь в сельской местности в Нью-Гэмпшире или Монтане, может находиться в Сан-Диего или бог знает где еще.
– А почему ее тогда не арестовали за похищение? – спросил Брендан.
– Мы не знали, что она была к нему причастна, пока Дженни не узнала себя по фотографии на пакете молока. Где сейчас Ханна – никому не известно.
«Боже мой», – с ужасом подумала девушка.
– А мои родители знают обо всем этом?
Он посмотрел на нее с чувством сострадания.
– Да.
В этот момент она ненавидела полицейского всеми фибрами души.
– Зачем вы сказали?! – закричала она. – Зачем им было надо об этом сообщать?
– Джен, мистер Моллисон не виноват в том, что Ханна до такого докатилась, – тихо произнесла миссис Спринг. – Не надо повышать на него голос.
Самое неприятное из всего, что происходило, было то, что миссис Спринг указывала ей, как себя вести. Дженни чувствовала, что от злости у нее кровь закипает. Хотелось ударить по столу кулаком, сломать что-нибудь и ругаться. Если бы была возможность, она бы оставила свое самообладание и напала на них, как дикое животное.
– Мне надо позвонить маме с папой, – произнесла она сквозь стиснутые зубы.
– Нет, Дженни, – твердо сказал мистер Спринг.
Она просто не поверила своим ушам. Что он вообще себе позволяет?!
– Ну, что ты им скажешь? – спросил ее мистер Спринг. – Что?
Он не злился. Он отнесся к ней не как незнакомец, ожидавший другой реакции, а как отец, который ожидал от своего ребенка большего.
– Или ты предполагаешь, что мистер Моллисон врет? Что на самом деле Ханна – чудесный человек, который сейчас занимается серфингом где-то на калифорнийском побережье?
До этого супруги Спринг ни разу не повышали на нее голос. Она поразилась, насколько ей стало больно от этих слов, а еще тому, насколько мистер Спринг был прав.
– Тебе, возможно, кажется, что ты единственная, кто здесь страдает. Так вот что я тебе скажу, милая моя, мистер и миссис Джонсон страдают в десять раз больше тебя. Их настоящая дочь Ханна является преступником, проституткой, и это только то, что известно. Когда ты жила у них, им было проще не вспоминать об этом, а сейчас ты у них не живешь, и приходится смотреть правде в глаза.
Вулкан ярости в ее душе потух, из глаз потекли слезы. Мама, папа… Если бы она была сейчас с ними дома, им наверняка было бы легче, было бы не так больно. Дженни снова была бы их дочерью, и они могли бы забыть о Ханне.
Неужели счастье ее детства было построено на таком кошмаре? Прекрасная жизнь, которую она вела со своими родителями, крушилась и ломалась, словно спичечный коробок в ладони гиганта.
И этим гигантом была слабая и безвольная Ханна.
«Любой человек в состоянии уничтожить твой мир, – подумала она. – Даже Ханна».
Мистер Спринг протянул руку дочери. Он не загораживал ей дорогу к телефону, а хотел поддержать и приободрить. В свою очередь девушке хотелось крепко его обнять, так хотелось отцовской любви, любви человека, которому было не все равно то, как она себя ведет и где живет.
Она жаждала его объятий.
Дженни позволила ему себя обнять и почувствовала себя его дочерью.
О суде девушка знала только по телевизионным программам. Там «процессы» упаковывали в час судебного разбирательства, которое в реальности могло длиться несколько месяцев. В каждом эпизоде фигурировали любопытные свидетели, адвокаты, которые за словом в карман не лезли, и была как минимум одна любовная интрига.
Но каким на самом деле будет реальный суд? Происходить он будет в каком-нибудь неприглядном судебном зале где-нибудь в Нью-Джерси. Несколько полицейских введут в помещение «подержанную тряпичную куклу», на которой будут наручники и арестантская роба.
