— Садитесь, Михаил Кондратьевич, в танк, провезут до вокзала, оттуда на аэродром, — сказал Пермяков. — Я попрошу командование отправить вас к знаменитому хирургу Благоразову — он теперь в Москве. Дадим телеграмму.
Михаил совсем побелел, обессилел от потери крови. Как ни старался превозмочь одолевающую слабость, не устоял. Цепляясь за плечо Веры и судорожно скользя рукой, свалился на землю.
— Не сдавайтесь, Михаил Кондратьевич, — нагнулся Пермяков над ним. — Вы геройски воевали. Жив буду — обязательно встретимся.
Михаила отправили. В городе раздавались выстрелы — гренадеры генерала фон Германа еще сопротивлялись, но песня их уже была спета. Из подвалов они выходили с белыми флагами.
Наконец все утихло. Полк выстроился на городской площади, вокруг только что вырытой братской могилы. Возле нее кавалеристы держали коней погибших.
Пермяков с черной лентой на рукаве стал у гроба Элвадзе, окинул печальным взором братскую могилу. Глухо, но четко прозвучал в торжественной тишине голос командира.
— Нелегким было начало нашего похода, — сказал Пермяков. — Нелегок и его конец. К победе подступаем с тяжелым уроном. Прощаемся сегодня с бесстрашным воином — парторгом Элвадзе. Он достойно воевал, был смел духом и чист душой. Такими мы знали и тех, кто лежит сегодня с ним рядом. Вечная слава вам, верные сыны партии.
Раздался многозвучный оружейный залп — последняя почесть.
На тихом московской улице, по которой не ходят ни трамваи, ни троллейбусы, в углублении двора буквой «П» стоит трехэтажное здание. В нем размещается госпиталь для тяжело раненных. Недавно переименовали его в хирургический институт, а негласно называли «институтом Благоразова».
Под окнами здания, шелестя листьями, стоят десятилетние липы, переселенные из подмосковных лесов, пестреют клумбы цветов.
В лаборатории института за небольшим столом, покрытым шуршащим коленкором, сидела Галина Николаевна Маркова. Сегодня профессор Благоразов экзаменует ее: он доверил ассистентке сложную операцию. Или она вернет человеку кисть, или на всю жизнь оставит его калекой. Волнение переплеталось с мыслью о защите диссертации, в которой девушка могла бы сослаться на результаты своей операции.
В кабинет вошла дежурная сестра и доложила, что прибывший из Германии раненый уже в операционной. Галина Николаевна поспешила туда. Увидев бледное лицо Елизарова, Галина Николаевна с радостным волнением бросилась к раненому. Они говорили о фронте, о Пермякове, о раненой руке. Михаил повеселел, даже на лице его выступил легкий румянец. «Как вы думаете, — сказал он, — профессор спасет мне руку?» Галина Николаевна растерялась: значит, Елизаров надеется только на профессора.
Маркова вышла из операционной. Спросила у Благоразова, как быть. Тот успокоил ее, сказав, что будет находиться рядом с ней, поможет, если нужно.
Подготовка к операции проведена быстро и четко. Елизаров молча лежит на операционном столе. Мысли его далеко. То он хватает неука [17] за гриву, мчится на нем без седла и узды по донской степи; то на ходу соскакивает, берется за баранку автомобиля и несется по белорусскому шоссе, а рядом с ним в машине сидит и плачет Вера; то видит в летящем поезде Элвадзе, вскакивает на подножку вагона и подъезжает к Тбилиси.
Подошли к операционному столу профессор Благоразов и Галина Николаевна. Девушка подбодрила казака улыбкой, познакомила его с профессором, назвав имя и отчество Благоразова. «Все хорошо», — подумал Михаил, поздоровавшись с хирургом кивком головы. Беседа длилась недолго.
Михаилу сделали хлороформовую маску. Профессор попросил его считать. Один, два, три… пять… девять… Елизарову показалось, что он проваливается в темноту. Операция началась…
Михаил проснулся в палате. Было ясное теплое утро. Косые лучи падали на стекла окна, грели одеяло, под которым неподвижно лежал казак. За окном, через открытую форточку, слышно, как дворник из брандспойта поливал цветы. Так начиналось утро за стенами института. Внутри него как будто не было никакой жизни. По коридору ходили в мягкой обуви и говорили шепотом. Галина Николаевна встала на час раньше обычного. Ей скорей хотелось пойти в палату, узнать, как чувствует себя больной после операции.
Михаил лежал в комнате, которая называлась «одиночной» палатой.
— Как самочувствие? — спросила Галина Николаевна казака, как только открыла дверь, и предупредила: рукой не шевелить до тех пор, пока не скажу «можно».
— Слушаюсь, покорно слушаюсь. Доброе утро.
— Болит?
Михаил чувствовал сильную боль, но не признался. Если бы на него обрушились все боли, то и тогда не пожаловался бы. Утешал себя мыслью, что он снова возьмет клинок в руки.
Галина Николаевна знала, что Елизаров никогда не признается: гордость не позволит. Да и умеет терпеть, как всякий казак.
