Витенька Ященков по кличке Ящик смотрел на начальника отделения первого отдела МУРа майора Александра Смирнова нахальными невиноватыми глазами. Шестерка, кусочник, портяночник сорок девятого года (проходил по делу ограбления продуктовой палатки) в лагере заматерел, подсох, лицом определился. И наколка на правой руке обросла: на могильном кресте появилась вторая перекладина — в законе теперь, значит, Ящик.
— Еще что можете сказать, Ященков?
— И вчерась отдыхал у Нинки на Покровке. Весь вечер отдыхал и всю ночь.
Длинно и требовательно зазвонил телефон. Александр снял трубку, сказал: "Майор Смирнов", и начал слушать. Послушав немного, он поднял глаза и стал внимательно рассматривать Витеньку, внимательно и как бы по новой изучающе. Витенька слегка забеспокоился, вытянул шею, тоже стал слушать энергичное бульканье трубки — а как про него говорят? Булькало непонятно.
Но говорили не про него.
— В Тимирязевском лесу обнаружен труп. По первому впечатлению — наш клиент. Твоя работа, Саша, собирайся, машина ждет. Эксперт, врач и собаковод — на выходе. Действуй побыстрее, сам шибко интересовался.
— Все? — спросил Смирнов.
— Все, — ответил дежурный.
Александр положил трубку, поднялся из-за стола и ударил кулаком в стенку один раз и после паузы — трижды. Через пятнадцать секунд в кабинет явились старший оперуполномоченный Сергей Ларионов и оперуполномоченный Роман Казарян. Увидя Романа, Витенька возликовал до невозможности:
— Гляди ты! И приблатненные в МУРе служат! Я ж тебя знаю, ты же Ромка с Каретного!
— Замолчите Ященков, — приказал Александр.
Витенька замолчал, заскучал лицом, заскорбел даже вроде бы. Рот ведь затыкают. Уняв Ященкова, Смирнов продолжил:
— Мы с Романом — по делам, а ты, Сергей, потряси его под протокол. Алиби у него — липовое — Нинка Тихушка, на ноже — пальчики дружка его закадычного, Семы-пограничника, завтра опознание проведем, свидетели, слава богу, есть. Пусть он тебе горбатого лепит, а ты протоколируй. Ему же хуже. Ну, Рома, пошли.
И ушли, оставив Витеньку Ящика в полном раскардаше чувств.
— Тебе Алик звонил. Сказал, что вечером зайдет, — сообщил Казарян, когда они по лестнице спускались к гардеробу. Александр холодно поблагодарил. Хотел сдержаться, но сдержаться не смог, выложил:
— Долго еще тебя урки за своего держать будут?
— Насколько мне известно, они и вас, Александр Иванович, было время, тоже за своего держали, — обиженно отпарировал Казарян.
— Так надо было, Рома, для дела надо было.
— А я виноват, что они меня узнают?
— Виноват. Нечего было в "Эрмитаже" королевствовать.
— Беспечная неразмышляющая юность моя! Простим ей ее прегрешения, Саня? — попросил Роман и будто бы застенчиво улыбнулся. Обаятельный был парень Ромка Казарян, недаром его приблатненные любили.
— Балда! — любовно резюмировал майор Смирнов, и они, одевшись, направились к выходу.
"Газик" ждал их, а в "газике" ждали эксперт НТО Лидия Сергеевна Болошева (бабу-то зачем на такое дело?) и врач Андрей Дмитриевич Шабров. Смирнов и Казарян влезли под брезентовую крышу и уселись на продольное металлическое сиденье. Лидия Сергеевна приветливо им улыбнулась.
— Вас-то Лидия Сергеевна, на труп зачем? — подосадовал Александр.
— Все в разгоне, Александр Иванович, — пояснила Лидия Сергеевна. Машина тронулась. Ехали, молчали.
— Что мрачный, Саня? — не выдержал Андрей Дмитриевич.
— Устал.
— Устали все.
— Действительно все устали. С неделю, как нахлынули в Москву амнистированные. Неразумное чье-то решение освободило, по сути, всю уголовщину, от сявок до мастеров. И пошло — с востока. Сначала рыдала железная дорога. Теперь у московской милиции — невидимые миру слезы. Мастера, матерые законники пока еще выжидали, но шпана — бакланы, портачи, барахольщики — после лагеря, понимая себя настоящими унканами, шуровали вовсю, шуровали нагло, неумело, в открытую. Не уменьем — числом терроризировали город.
Доехали до конца Большого Коптевского и пошли пешком через пути. На месте их ждала группа РОМ.
Смирнов присел на корточки, разглядывая стеклянные глаза и дырку во лбу. Остальные стояли вокруг.
— Андрей Дмитриевич, его что, переворачивали? — не поднимаясь, спросил Александр.
— Врач кивнул согласно, ответил:
— Угу. Уже окостеневшего.
— До вашего мы ничего не трогали, — упреждая смирновский вопрос, проинформировал один из районных оперативников.
— Интересное кино. Шел, значит, советский человек, обнаружил, как говорится у Чехова, мертвый труп неживого человека, перевернул его ногой, увидел, что неродной, и пошел себе дальше по своим обыкновенным делам. Александр помолчал, потом добавил уверенно: — По-моему, Лешка Жбан. В пятьдесят втором по меховому складу проходил. Пуля пистолетная. Лидия Сергеевна, откуда стреляли?
— Положите его в первоначальную позу, и я скажу, — откликнулась изящная дама. Труп перевернули, уложили по еле заметному первоначальному оттиску.
— Ну? — поторопил Смирнов.
— Вот от той сосны, — указала на толстый терракотовый ствол метрах в пяти от них Болошева.
— Рома, гильзу. Снег плотный, она где-то сверху.
Казарян двинулся к сосне, разглядывая сине-серый зернистый снег.
