как чёрная дыра,
в ней виден ад,
в минуты полнолунья.
Там с высоты
нисходит высший разум,
чтоб слово молвить
о неведомой судьбе,
чтоб я и ты,
вдвоём проснулись разом,
и я мог помнить,
только о тебе
Ты говорила мне тогда:
"постой, еще не вечер,
ты никуда не опоздал…",
а мне ответить нечем.
Рвануть так хочется наверх,
а крылья не хотят,
и в небо я гляжу, как стерх,
свой потерявший ряд.
Февраль промозгл и уныл,
играет в прятки с нами,
нам шлет приветы от луны,
с пророческими снами:
морщинок невод на челе,
прошедших будней тень,
да крошки хлеба на столе,
на самый черный день.
Я отгоняю от души,
приснившийся кошмар,
как запах тела твой душист,
я твой гурман-клошар.
Февраль растает на стекле,
короче станет тень,
стоит подснежник на столе,
как в самый первый день.
Мосты и ночи белые,
дворцы, дворы-колодцы,
да шп'или в небо стрелами,
что можно уколоться.
Там узенькие улочки
стекаются в проспекты,
на небе тучи рвут в клочки,
там продувные ветры.
Нева закована в гранит,
волн'ами камни лижет,
страниц историю хранит,
знакомых с детских книжек,
Корнями чувствую тебя,
мой детства милый город,
несовременен твой наряд,
ты стар, но сердцем молод.
В снах возвращаюсь я туда,
бессонными ночами,
в каких бы ни был городах,
я по тебе скучаю.
Над рекой туман разлился,
как парное молоко.
Месяц на ночь приютился
под небесным потолком.
Тускло звёзды, светляками,
освещали млечный путь,
и сливались в лунный камень,
весь блестящий, словно ртуть.
Вот комета пролетела,
прочертила небосклон,
и упав за край, сгорела,
погрузила землю в сон.
После липового чая
мягче кашель-горлодёр,
я по времени скучаю,
что из памяти не стёр.
И когда, давясь от хрипа,
ностальгией захожусь,
чай в мешочке фирмы "Липтон",
в ресторане закажу.
Чай, как чай, но не из липы:
тот по своему душист,
может он хорош от гриппа,
но не лечит боль души.
Лишь названием похожим,
будит детства миражи,
от того ль тоска так гложет,
а из глаз слеза бежит?
Я пойду, забыв дресс-коды,
к липе в парке босиком,
чтоб в любое время года,
душу мог лечить чайком.
Чтоб все мысли пропотели,
вышла хмарь из головы,
чтоб с душой в здоровом теле,
жить в согласии привык.
Где антоновка хрустит
аппетитным хрустом,
лето всё собрав в горст'и,
пахнет осень вкусно.
Из садов ядрёный дух,
запах яблок спелых,
лечит он любой недуг,
и души и тела.
Вкус – не сахар, ну и пусть,
этим мне и дорог,
пахнет яблоками Русь
антоновского сбора.
Кленовый лист уже желтеет по краям,
прохладой утро снижает летний градус,
не дожидаясь наступленья сентября,
в ознобе лето покидает тихо август.
Ещё чуть-чуть, и через пару-тройку дней,
на всех деревьях, как будто сговорясь,
листва становится желтее и бледней,
зелёный шёлк сменив на крашеную бязь.
А небо в складках разлохмаченых кулис,
закат скрывая, спустится над крышей,
и вот уж первый на ветру кленовый лист,
сорвался вниз, кружась звездою рыжей.
В аллеях парка, словно сонные ежи,
каштаны прячутся в колючих летних шубках,
а ветер в кронах – бесприютный Вечный жид,
скрывает тайну непрощённого проступка.
И, вслед за первым оторвавшимся листком,
тоска накатит вдруг негаданно-нежданно,
и вот уж слёзы на глазах и в горле ком,
под стоны в трубах – от контральто до сопрано.
Прокравшись тихо в закулисье дежавю,
под шорох листьев, шелестяших под ногами,
вернусь туда, где весел был и юн,
и сдам на прочность памяти экзамен.
В который раз в судьбе осенний листопад,
кружит мне голову пьянящим разноцветьем,
а дождь промозглый и сырой осенний ветер,
меня уносят на много лет назад.
Снова выпадут три карты,
шелестя на край стола,
будут Сартры, Бонапарты,
свечи, кровь, колокола…
Ось земная не сотрётся,
время не метнётся вспять,
будут встречи у колодца,
повторится всё опять.
Луговой кузнечик -
лета менестрель,
поёт с утра до вечера
его виолончель.
Дурманом трав навеяны
мелодии без слов,
они в траве рассеяны,
где прячется любовь.
Найду её желанную,
сплету из слов венок,
чтоб трав согрело пьяное,
душистое вино.
Осенней ночью стылою
сниму венок с гвоздя,
опохмелюсь унылой я
мелодией дождя.
Круглолица и бледна,
под глазами тени,
бродит по небу луна
словно привидение.
Ночи стали холодны,
тишина отрадою,
и, как слёзы у луны,
звёзды в небо падают.
Карусельные лошадки,
им не надо фуража,
резво скачут без оглядки:
«Берегись на виражах».
Им к сезону красят ноги,
вместо новеньких подков,
нет у них другой дороги,
нет любимых седоков.
И не ржут и не мигают,
лишь колёсики шипят,
целый день они катают
на своей спине ребят.
А ведь хочется сорваться,
чтоб из шага, прям в галоп.
после, в речке искупаться,
да мешает кнопка «Стоп».
Целует солнце нос и щёки,
а ветер кружит сарафан,
и флер, таинственный и лёгкий,
влечёт в беспечный нас роман.
Он, как весенний сон наивен,
пьянит, как свежее вино,
его наутро смоет ливень,
а ветер унесёт в окно,
оставив в памяти веснушки,
дух свежескошенной травы,
и шелест плачущей листвы,
да рыжий волос на подушке.
Кому-то даст Господь ума,
кому-то красоты,
писатель сядет за роман,
дьячок прочтёт псалтырь.
Молиться будет злату Крез,
а нищий медякам,
