— Вы с Сильвией считаете нас малышками, — сказала Цецилия. — Мама вечно думает, что все мы на краю беды. Ничего подобного. Я не собираюсь поступать в училище. Рожу и стану художником-самоучкой. Это моя жизнь, мой выбор. Я никому не буду обузой. — Невысокого роста, она расправила плечи и последние слова почти прорычала.
— Миссис Чеккони говорит, что Цецилия может занять бывшую комнату Фрэнка, — вмешалась Эмелин. — В обмен на стряпню и уборку она готова помогать в уходе за ребенком. Осенью у меня начнутся занятия в колледже, но я не брошу работать. Нянчась с детьми, я скопила прилично денег, на которые мы купим все необходимое малышу.
— Ты намерена жить в двух шагах от родителей? — опешила Джулия.
— Мама ясно дала понять, что в ее доме мне оставаться нельзя, — сказала Цецилия. — Прости, я вроде как подсидела тебя. Я же знаю, как ты любишь во всем быть первой.
В тоне ее не было язвительности, и Джулия, ошеломленная всеми этими новостями, только кивнула в ответ. Растирая превратившиеся в ледышки ладони, она приказала себе встать и обнять сестру, но окоченевшее тело не желало повиноваться.
— Мама просила передать, чтобы сегодня вы не приходили, — кашлянув, проговорила Сильвия. — Она вас позовет по окончании траура.
— Пожалуй, я пойду, — сказала Цецилия. — Только очень хочется писать. Можно воспользоваться твоим туалетом?
Она вышла из комнаты, сестры обменялись взглядами. Лицо Сильвии излучало тревогу, у Эмелин меж бровей пролегла горестная складка.
— Что папа? — спросила Джулия.
— Ни с кем не разговаривает. Мама тоже грозилась онеметь, однако ни на минуту не умолкает. Папа возвращается позже обычного.
Последняя фраза означала «пьянее обычного».
— Они будто сразу постарели, — сказала Эмелин. — Мама говорит, никто не гонит Цецилию из дома, но иначе нельзя, если она оставляет ребенка и отказывается от учебы.
«Зачем? — думала Джулия, проводив сестер, гуськом покинувших квартиру. — Зачем все рушить? Зачем так поступать с нами?» Сама она всегда стремилась вести себя правильно, с тем и жила. Ей стало жарко, она распахнула окно. Перед глазами возник образ сестры в лиловой блузе, расположившейся посреди ее чудесной квартиры. Лучше бы ее огорошили новостью в каком-нибудь другом месте. Любом другом. Джулия сама не заметила, как вышла на улицу и зашагала по дорожке, окаймлявшей двор. Усевшись на скамью в его дальнем конце, она еще долго приходила в себя.
Вечером, когда с работы вернулся муж, Джулия сказала:
— Я считаю, нам надо завести ребенка.
Готовясь шагнуть, Уильям выставил вперед костыли, но теперь замер. Он походил на дерево с подпорками. Костылями он пользовался только дома, когда ныло за день натруженное колено.
— Сейчас? — Уильям шумно сглотнул. — Я думал, сперва встанем на ноги… Я ведь еще даже не начал учебу в аспирантуре.
— Но ты получил место ассистента кафедры. Все прекрасно.
В ответ на возникший кавардак Джулия уже строила планы, как все уладить и вернуть семью на правильные рельсы. Из небольшого жалованья Уильяма она будет откладывать сколько сможет и отдавать эти деньги сестре, чтобы та ни в чем не нуждалась. Независимость, нынче выказанная Цецилией, подобна флагу, воткнутому в песок. Все ее слова — блажь беременной, она вовсе не такая сильная, какой хочет выглядеть. Девчонка собралась жить под боком у родителей, но материнское цунами горя и осуждения швырнет ее на скалы. Так что деньги очень пригодятся. А сама Джулия поскорее забеременеет, ибо интересное положение новобрачной всеми и безусловно приветствуется. Она выставит свой живот рядом с животом Цецилии. Роза и Чарли с распростертыми объятьями примут комплект внуков. Все вернется на круги своя, в семье воцарится любовь. Внутренним взором Джулия уже видела солнечный день и двух малышей, сидящих на одеяльце, только не знала, какой из них ее дитятко.
— Ты даже не спросила, как прошел мой первый рабочий день, — сказал Уильям. — Что-то случилось? — Он подтянул к себе костыли и теперь стал похож на стройное дерево. — Ты чем-то взволнована?
Джулия улыбнулась, слыша недоумение в его голосе. Он полон вопросов, что так нравится ей, полной ответов. Джулия шагнула ближе и прижалась к нему. Расстегнула верхнюю пуговицу его белой рубашки, которую подарила ему на день рожденья, следом другую. Провела пальцами по мягкой белой майке.
— Ты голодный? — спросила она полушепотом.
Уильям помотал головой.
Джулия притянула его к себе, Уильям ее поцеловал. «Все получится», — промелькнуло у нее в голове, когда она, не прерывая поцелуя, медленно попятилась, увлекая его к кушетке.
На другой день Джулия села в автобус до Пльзеня. Ехать ей не хотелось, но после услышанного невозможно было не предстать перед матерью. Она не смогла бы объяснить, почему считала непременным вот так выразить свое уважение матери.