Я встрепенулся и прибавил шаг. Фургончик коммивояжера торчал на прежнем месте, в луже фонарного света, и выглядел совершенно безжизненным. Подбежав, я попытался заглянуть через покрытое трещинами стекло. Внутри было темно и тихо.
– Эй! – Я постучал в дверцу. – Вы там живы?
Изнутри заскулили.
– Их больше нет, – сказал я громко. – Твари ушли. Вылезайте, надо поговорить…
В освещенном окне соседнего дома маячили темные силуэты наблюдателей – мужчина и женщина, обняв друг друга, таращились на улицу с упорством, достойным лучшего применения.
– Да откройте же… – Я загромыхал по капоту, и за стеклом наконец мелькнуло что-то подвижное. Обозначилось светлое пятно – человек внутри присматривался ко мне расширенными от страха глазами. Затем щелкнул замок, и дверь осторожно приоткрылась.
– …Д-д… г-где… н-н-н…
– Нет здесь больше никого, кроме меня. Я человек.
– …В-в-в… в-видел тебя… – с трудом, спотыкаясь на каждом звуке, проговорил давешний усач, кося глазами по сторонам и не решаясь открыть дверцу больше чем на ладонь. – Они были т-т-тут, а т-ты уб-б-бил од-д-д-н-но…го.
– Двух убил, – возмутился я, при этом чувствуя, что сам вот-вот начну говорить так же, запинаясь и заикаясь. Пережитое напряжение и возбуждение оставляли после себя дрожь и смертельную усталость.
– Д-д-да… – вяло согласился усач, наконец открывая дверцу и высовываясь наружу. В расширенных зрачках его билось совершеннейшее безумие.
– Машина заведется? – осведомился я, глядя на помятый капот, все еще уткнувшийся в фонарь.
– Че-чего? – Коммивояжер тупо проследил за моим взглядом. И вдруг ожил: – Т-точно! Н-надо уб-бираться отсюда… Я сейчас… – и нырнул обратно в кабину.
Мотор громыхнул, хрюкнул, фыркнул, надрывно взвыл, а затем зарокотал ровно, хотя и со всхлипами. Единственная целая фара засияла. Фургончик качнулся и попятился, набирая скорость. Затормозил, вспыхнув задними огнями.
Из окошка высунулся усач:
– Едешь?
В фургоне попахивало. Водитель курил сигареты одну за другой, но даже табак не забивал характерного аммиачного запаха. Лицо усача все еще оставалось белым как полотно, а глаза лихорадочно блестели, но теперь он говорил более-менее связно.
– …Тетка-то и купила всякой мелочи, а зазывала, ну прям безо всякого стыда. А вечерело уже. Ладно, думаю, хоть чего-то выйдет, да и переночевать будет где…
Он вещал без остановки, цепляясь за руль и вглядываясь в темноту перед собой. Пустынные улицы Желтова уносились мимо и прочь. Время от времени фургончик забирал в сторону, уклоняясь от померещившегося водителю препятствия, и только чудом не налетал на вполне реальные столбы, водяные колонки или припаркованные на обочинах машины. В конце концов я отобрал у владельца фургона руль, согнав его с водительского места. Он не очень возражал. Точнее, он вообще не обратил на это никакого внимания, покорно перебравшись на сиденье рядом, и продолжал болтать, мусоля одну недокуренную сигарету за другой.
– …А тут еще девчонка эта, дочка то есть, является. Зыркнула на меня так злобно, будто я сам к ним в гости напросился, и ехидным таким голосом говорит: «Мама, поздно уже! Сейчас папа придет…» Ну на тебе, думаю, какой еще «папа»…
Мимо мелькнул Пес, сидевший на крылечке одного из домов и облитый светом декоративного светильника над дверью. Вид у Пса был скучающий, глаза лениво прижмурены, а под правой лапой копошилось нечто темное и бесформенное.
Коммивояжер звучно икнул и поспешно отвернулся, впиваясь в сигарету. По сравнению с собой дневным сейчас он как-то сдулся и осунулся, будто плохо накачанный мячик. Усы тоскливо обвисли. Кожу прочертили глубокие складки. В движениях появилась суетливая избыточность.
– …Выперли они меня, в общем. Да я и не шибко расстроился – в первый раз, что ли. Думаю, в фургоне переночую, там у меня все есть… Задремал чуток, а потом приспичило мне… Выхожу, а на улице-то нет никого. Вроде и не поздно еще было. Отошел я, значит, до кустов и смотрю, вроде шевеление в проулке. Собака, думаю, какая-нибудь… А ты видал, что собак-то во всем городе нет? Кошки есть. Кур полно. Гусей видал… Даже коз мужик гнал. А вот собак – ни одной! – Усач так торжественно посмотрел на меня, что я счел нужным согласиться:
– Собаки чуют упырей в первую очередь.
– Ага, – кивнул коммивояжер. – В общем, я увидел это…
Пронзительный потусторонний вопль пробил даже рокот мотора и свист ветра. К нему примешался механический вой сработавших сигнализаций. Над крышами домов зарделось зыбкое зарево Колдовской Радуги. Похоже, Псы нашли гнездо.
– Э… – выдавил торговец, со всхлипом втянул воздух, затем перегнулся через сиденье и некоторое время копался среди разбросанных вещей, пока не издал ликующее: – Вот она! – и не вернулся обратно с найденной бутылкой. Бутылка наполовину была пуста.
Отвинтив пробку, он надолго присосался к горлышку, а по кабине распространился аромат можжевельника.
– Будешь? – Бутылка ткнулась в мою сторону.
Я покачал головой. Выпить хотелось, но время для этого было явно неподходящим. Неизвестно, что еще ждет впереди. Да и из города мы не выбрались пока.
