Розалия Самойловна осунулась и побледнела за эти дни. Особенно она устала сегодня. Двенадцать часов перекрестного допроса. Двенадцать часов нечеловеческого напряжения. Двенадцать часов непрерывной битвы с умным и коварным врагом. От утомления дрожали ноги, пересохло во рту, разболелась голова.
По обыкновению, арестованную посадили лицом к свету. После полутемной камеры у нее плыли яркие оранжевые круги перед глазами. Вопросы сыпались то вкрадчивые, как журчание ручейка, то резкие, как удар плети. Лицо ее оставалось непроницаемым. Землячку запугивали и шантажировали, уговаривали и обольщали. Она упорствовала и молчала. Миронов несколько раз вытирал платком вспотевший лоб и, наконец, не выдержал:
— Знал, что с вами придется нелегко, но всех сложностей даже предположить не мог. Это самый тяжелый допрос в моей практике. Если так будет продолжаться и впредь — вынужден лишить вас прогулок.
И опять влажные холодные стены камеры. Семь шагов в длину и четыре шага в ширину — вот и весь ее путь. Но она упрямо шагает по камере. Татьяна молча на нее смотрит. Борьба только начинается, и нужно сохранить силы. А разве легко достались Бауману двадцать два месяца в Петропавловской крепости и четырнадцать месяцев в Таганской тюрьме?!
И припомнила она солнечный октябрьский день, которыми так богата русская осень. Бауман, освобожденный из Таганской тюрьмы под залог, ворвался на заседание Московского комитета. Обсуждался ответ на царский манифест 17 октября о так называемых «свободах» и «действительной неприкосновенности личности». Кто-то предложил отпечатать листовку, злую и хлесткую. И из-за листовки начался спор, жаркий и тяжкий. Бауман не захотел принимать участия в этом споре. Он весь светился: вновь на свободе, вновь среди боевых друзей!
— Пошли освобождать политических заключенных! Я уходил из Таганской тюрьмы и дал слово — вырвать всех на свободу. За дело, друзья!
Он энергично поднялся, отодвинул стул и распахнул створки окна. В комнату ворвался гул возбужденных голосов. Землячка через плечо Баумана глянула на улицу. Революционная Москва бурлила. То были грозные дни октябрьской политической стачки 1905 года.
Заседание комитета происходило в Высшем техническом училище на Немецкой. Манифестация вспыхнула стихийно. У Баумана от удовольствия засверкали глаза. Он подхватил Землячку под руку и потащил на улицу. Смеясь, пробирался за ними и Шанцер.
— Становись! — крикнул Бауман.
Рабочие и дружинники, студенты и манифестанты выстраивались в колонну. Землячку, как и Баумана, захватила грандиозность происходящего. Красные знамена, стяги, транспаранты, красные банты у студентов, красные повязки на руках дружинников. Счастливые, возбужденные лица, свободные, гордые голоса... Бауман поднял руку, приветствуя знакомых дружинников. Внимание его привлекли рабочие, которые толпились у ворот прядильной фабрики Шапова.
— Сейчас я их сагитирую и приведу сюда! — крикнул Бауман, показывая глазами на рабочих.
Фабрика Шапова находилась неподалеку, но Землячку охватило нетерпение. Манифестация задерживалась, задержка, хоть и небольшая, казалась ей непозволительной. Она пыталась отговорить Баумана, но удержать его не удалось.
— Не пройдет и пяти минут, как я буду с вами!
Бауман решительно остановил извозчика, взял у дружинника красное знамя и направился к рабочим, словно птица, окунулся в родную стихию. Он был счастлив. Таким и запомнила его Землячка.
Толпа бурлила... Смех... Знамена...
Она вынула из кармана серой юбки часики и приготовилась ждать. Прошли роковые пять минут... Бауман был мертв. Землячка едва не закричала от горя, до крови закусив нижнюю губу. Шествие прекратили. Актовый зал заполнили рабочие, дружинники. В центре зала на столе, покрытом красным стягом, покоилось тело Баумана.
Землячка взглянула на Шанцера; по его лицу катились крупные слезы. Многие плакали не стыдясь.
...Три дня прощалась рабочая Москва с Бауманом. Землячка не отходила от гроба. Временами к ней присоединялся Шанцер, тихо о чем-то спрашивал. Розалия Самойловна смотрела на посеревшее лицо, воспаленные глаза и плохо его понимала. Она и сама постарела за эти горестные дни.
Все новые и новые делегации входили в зал. Венки, увитые черным крепом, стяги, осенние цветы, непрерывные траурные митинги у гроба.
Но вот в зале установилась какая-то особенная, торжественная тишина. Рабочие и дружинники опустились на колени. Зазвучала клятва. Землячка, стоя на коленях, повторяла ее слова:
— Жить и бороться, как Бауман... Быть преданным революции, как Бауман... Встретить последний час, как Бауман...
Она поднялась, отряхнула рукой платье и поцеловала Шанцера.
Клятву она твердила осенними ночами, когда вместе с дружинниками с револьвером в руках охраняла красный гроб. То были страшные ночи: охранка задумала выкрасть Баумана, испугавшись народной манифестации. Нет, Бауман и мертвый принадлежал народу...
Землячка лежала с открытыми глазами. В решетчатое окно пробивался слабый мутноватый рассвет. Татьяна спала, укрывшись с головой, и тихо всхрапывала.
