Тяжелым оказался март 1907 года. Неудавшийся побег, друзья — одни в тюрьме, других и вовсе нет в живых. Пермь на «чрезвычайном» положении, боевиков судят военным судом. Новое горе легло на плечи: убили Ваню Питерского, а вскоре ранили Демона из отряда Лбова. Рана начала гноиться. Клавдия боялась гангрены. Правда, удалось привезти городского врача, но положение оставалось критическим. Перевязки делала она. Приходила вечером с желтым кожаным саквояжем.
Раненый Демон приютился на квартире купеческого сына Кутузова. Обросший, худой, он лежал на широкой кровати, морщился и тихо постанывал, когда Клавдия снимала окровавленные присохшие бинты. Бережно она обрабатывала рану, накладывала свежую повязку. А выхаживала раненого Евдокия Чечулина, тихая, добрая и отважная женщина.
— Плохо он ест, Клавдичка, — жаловалась Евдокия. — Кормлю с ложечки, как ребенка. Хорошо хоть, спать стал... Аж вечор испугалась — спит и спит. Потом думаю: а ведь сон-то — лучшее лекарство.
Демон улыбнулся в усы:
— Она мне спать не дает. Ешь да ешь... Одним держу — сбегу в лес к Лбову...
Все трое рассмеялись.
И вдруг кто-то дернул ручной звонок. Девушка, подхватив раненого, вопросительно посмотрела на Евдокию. Та растерянно развела руками: в этот час никого не ждали. Демон вынул из-под подушки револьвер, попытался сесть, но не смог и упал на руки Клавдии.
В дверь барабанили. Клавдия, опустив раненого на подушку, скользнула к окну. Напротив дома стояли околоточный, дворник и еще какой-то субъект. Звонок захлебнулся, смолк. Послышался окрик:
— Отворяй! Полиция!
Евдокия тоскливо взглянула на Клавдию. Та выпрямилась, скрестила на груди руки.
— Пусть ломают. А ты, Евдокия, не трудись... Нам полиция ни к чему... Это они без нас обойтись не могут. — И Клавдия ободряюще подмигнула Чечулиной. — Мы чисты, как голубки... — И вдруг прикусила губу, спросила Демона: — А вы тут никакой нелегальщины не развели?
— Как не быть? — вздохнул Демон.
Евдокия отобрала тонкие листы прокламаций, поднесла спичку, бумага как бы нехотя загорелась. В дверь бешено барабанили.
— Давай револьвер, товарищ, — твердо сказала Клавдия. — Весь дом обложили. Стрелять бесполезно.
Демон, поколебавшись, отдал револьвер, Клавдия швырнула его в помойное ведро.
— Клавдичка, запомни, — проговорил Демон, — зовут меня Илларионом Парашенковым... Из крестьян Вятской губернии. Может, когда...
Дверь затрещала и грохнулась. С минуту было тихо. Но вот что-то зашуршало, заскреблось об пол, и в комнату медленно вполз щит из толстых досок.
— Бросай оружие! — грозно прокричал хриплый голос. Клавдия не могла удержаться от смеха. Вот так штука, черт побери! Такой арест в Перми — новшество.
— Бросай щит! — насмешливо ответила Клавдия. — Какое у нас оружие? Отродясь в глаза не видели!
Щит отодвинулся, показалась сконфуженная физиономия жандарма. Комната наполнилась полицейскими. Ротмистр Самойленко казался обескураженным при виде столь мирной группы.
Играя пенсне, строго объявил:
— Все вы арестованы. Да-с, — пробормотал он. — Кирсанова... Чечулина...
Громыхая сапогами, полицейские кинулись к Демону, оттолкнули женщин, сдернули ватное одеяло. Клавдия вспыхнула:
— Перед вами тяжелораненый. И я, как фельдшер, протестую...
— Полноте, госпожа Кирсанова, — пренебрежительно заметил ротмистр, — боюсь, фельдшером вам не суждено стать, как не удалось и гимназию закончить.
Самойленко доставал с этажерки книги, перелистывал их, швырял в сторону. Одна из книг в кожаном переплете его заинтересовала. Острым ножом ротмистр надрезал корешок, извлек записку. Надел пенсне, прочитал: «Горжусь мужеством героев, которые отдают жизнь за народ. Счастлива, что иду одной дорогой с героями. Безумству храбрых поем мы песню...»
Клавдия, покосившись на Самойленко, узнала свою записку к Демону. Но теперь не до улик. Она оттолкнула полицейского, помогла раненому одеться. Евдокия подала ему шинель. Полицейские, никчемно суетясь, мешали им, пытались оттащить от Демона.
— Евдокия, — командовала Клавдия, — запоминай номера: этот второй, а этот пятый...
Полицейские испуганно стянули шапки с номерами, пихнули за пазуху.
— Вот так-то лучше, — насмешничала Клавдия. — Революция научит вас вежливости.
Ротмистр побелел.
— Вы за это ответите, госпожа Кирсанова.
— И вы ответите, — отпарировала Клавдия.
Самойленко, кисло улыбнувшись, приказал:
— Увести!
Поезд набирал скорость. Иркутск остался позади. Клавдия облегченно вздохнула. «Как хорошо — одна в купе! Отосплюсь... Спасибо товарищам — устроили по-царски».
Девушка не сразу узнала себя в зеркале: бледная, круги под глазами, складки у рта.
