— Прав, бесконечно прав Бебель: не может быть полного освобождения человечества без установления социальной независимости... Работницы на Красной площади! — обращается Конкордия Николаевна к Надежде Константиновне. — На митингах в Петрограде работницы много добрых слов сказали делегаткам.
— Женщин поставим на службу социализма! Это давнишняя мечта Владимира Ильича. Но прежде их нужно раскрепостить — ясли, детские сады, общественное воспитание... А то интересы у большинства ограничены рамками семьи... В деревнях, как мне однажды сказали, кроме колодца, к которому ходят за водой, и пойти-то некуда. — Надежда Константиновна машет демонстранткам.
Полноводной рекой демонстрация обтекает Лобное место и уползает далеко-далеко, за собор Василия Блаженного.
В Благородное собрание, где начинал свою работу Всероссийский съезд женщин, Конкордия Николаевна пришла пораньше. Беломраморная лестница покрыта суконной дорожкой. В плетеных корзинах голубые шапки гортензий. Огромные зеркала в медных окантовках отражали женщин, поднимавшихся на второй этаж. У большинства на головах красные платочки. По натертому паркету осторожно переступала крестьянка в темной самотканой юбке и кофте с пышными буфами. Голова низко повязана черным платком, поверх него — красная косынка.
Конкордия Николаевна, пряча улыбку, отворачивается.
— Товарищ Наташа! На-та-ша!
Самойлова всматривается в толпу. Энергично работая локтями, к ней направляется невысокая женщина. Круглолицая, смеющаяся. Лицо знакомое... Конкордия Николаевна старается припомнить... Конечно, она, хозяйка квартиры. Екатеринослав, 1903 год. Арест в Чечеловке. Чистенький, выбеленный известью домик, рабочий кружок. Конкордия Николаевна шагнула навстречу. Обнялись, расцеловались.
— Все там же, в Екатеринославе, под паровозные гудки просыпаетесь? — пошутила Самойлова.
— Да нет. Крестьянствую. Муж погиб, мальчонка чахоткой заболел. Вот и подалась в деревню крестьянствовать.
— Ну и как?
— Меня в комбед выбрали...
Колонный зал залит светом. Тяжелыми складками падает бархат знамен с золотыми кистями. Строгий ряд беломраморных колонн. Хрустальные люстры. Под высокими сводами перекатывается глухой гул. В широко раскрытые двери вливаются делегатки. По бархатным дорожкам шаркают ноги в тупорылых ботинках и резиновых ботах, сапогах и лаптях. Женщины. Молодые. Старые. В потертых шерстяных платьях и застиранных ситцевых кофточках.
Напротив главного входа на возвышении президиум. Большой длинный стол утопал в живых цветах.
Конкордия Николаевна любуется цветами. Особенно хороши белые хризантемы, пушистые, словно завитые. Слышатся радостные приветствия, оживленные голоса. Колонный зал, строгий и чинный, напоминал сегодня потревоженный муравейник. Сколько счастливых лиц, радостных глаз, смеющихся губ! Вот она, поднялась матушка Россия!
Конкордия, заметив питерских делегаток, решила до начала совещания побыть с ними. Покрепче прижала папку к груди и двинулась сквозь поток. Ее перехватил Яков Михайлович Свердлов.
— Скоро начнем, Конкордия Николаевна, — пробасил, поправляя высокую дужку пенсне. — С приветствием от Центрального Комитета поручено выступить мне.
— Очень рада!
Яков Михайлович взглянул на ее разгоряченное лицо, дружески взял за локоть:
— Волнуетесь? Наконец-то в женском движении начинается период бури и натиска.
Конкордия Николаевна кивнула.
Свердлов закашлялся, глухо, надрывно. Тревожно покосилась на него. Бледный, худой, с пожелтевшей кожей и воспаленными от бессонницы глазами. «Болезнь дает себя знать», — с грустью подумала она.
— «Период бури и натиска... Бури и натиска...» — повторили рядом.
Конкордия оглянулась. Обрадовалась.
— А, Емельян!
Крутые плечи Ярославского плотно обтягивала косоворотка. В серых глазах радостное ожидание.
— Как с докладом, Емельян? — поинтересовалась Конкордия Николаевна. — Доклад твой президиум приурочивает на третий день... Именно среди женщин религия имеет глубокие корни. Да не мне вам это объяснять. Очень нужно умно и доходчиво рассказать делегаткам правду о религии. История русской женщины-работницы...
— История! История!.. — перебил Конкордию Николаевну Ярославский, пожевывая русый ус. — «Исторический путь не Невский проспект...»
— «Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность», — с улыбкой досказала Конкордия Николаевна любимые ею строки Чернышевского. — И все же, если вы сумеете донести до сердца русской работницы вред поповщины, презрение церкви к иноверцам, то партия получит горячих сторонниц в борьбе за отделение церкви от государства.
Емельян покачивал крупной головой. Вопросы религии его интересовали с давних пор. Еще в якутской ссылке написал немало статей по истории и происхождении религии.
— Так договорились? Доклад о религии за тобой... Что слышно о Клавдии Ивановне?
Конкордия Николаевна знала, что Клавдия Ивановна Кирсанова, жена Ярославского, находилась где-то в отъезде. Ярославский жену горячо любил и сильно тосковал.
