- Нет, теперь я не порежусь, - отвечает она как-то отстранено. И добавляет, совсем уж невпопад: - Я не люблю быть уродливой, - Хеймитч делает шаг ее сторону, озадаченный и обеспокоенный, но она отступает, и поясняет. – Когда с людей снимают кожу, они все становятся уродливыми. Я видела их без кожи. Я видела даже себя без кожи, - добавляет совсем уж тихо, и передает ножи твердой рукой. – Я знаю, о чем говорю, - и улыбается, отчужденно, думая о чем-то другом, что-то мучительно пытаясь вспомнить. Или забыть.
Она не дожидается, когда Хеймитч домоет оставшуюся в раковине посуду. Не напоминает, чтобы он расставил все по своим местам. Она просто покидает кухню, с идеально ровной спиной, и со своим обычным выражением лица, и Хеймитчу хочется кого-нибудь убить, и перестать чувствовать тот леденящий кровь страх, который он чувствует, когда вспоминает крепкий сон Китнисс и выражение лица Эффи.
Но теперь он играет в игры, в которых недостаточно кого-то просто убить.
…
Энорабии не нужно зажигать свет, она ориентируется в темноте. В конце концов, этот этаж был предназначен ей с самого рождения, и с самых первых своих голодных игр она оказывалась здесь, сперва в роли трибута, а потом – в роли ментора. Сейчас она старается не вспоминать об этом, и клянет почем зря Хеймитча. Который не ограничился распитием одной бутылки вина, и опоил всех, до кого смог дотянуться. Конечно, Энорабия трезва, но приятная расслабленность кажется ей чудовищно безрассудной здесь и сейчас. Пусть даже ей не придется завтра выходить на Арену и пытаться выживать, она чувствует угрозу кожей, даже в тех помещениях этого злополучного места, в котором нет камер. Поднос с порцией для Каролины она оставляет в холле, являвшегося в былые годы столовой, и приоткрывает дверь в спальню девочки, погасив свет. Ее глаза быстро привыкают к темноте, и какое-то время она просто стоит на пороге, рассматривая спокойно спящую фигуру, и хочет уже закрыть дверь, как сонный голос Каролины упрекает ее в неподобающем для няни поведении.
- Вы там пили, - говорит Каролина, переворачиваясь на другой бок. – Я не слышала, но я знаю. Что вы пили?
- То, что маленьким девочкам пить не положено, - отрезает Энорабия резко и заходит в комнату. Каролина автоматически освобождает для нее место на кровати, и продолжает бурчать что-то себе под нос с закрытыми глазами. Энорабия хмурится, сперва садится, но потом, тщательно взвесив все «за» и «против», вытягивается на кровати, и тихо шипит на подопечную: - Не хватало еще, чтобы меня учили жизни всякие гусеницы.
Каролина молчит, хмурится, но не хочет просыпаться окончательно, только пихает свою наставницу ногой, и промахивается, едва не сваливаясь с кровати. Энорабии приходится схватить ее за руку и ущипнуть.
- А когда я стану бабочкой, - уточняет Каролина, выворачиваясь из-под руки женщины, и вновь пихаясь, но уже с меньшей вероятностью свалиться, - я смогу учить тебя жизни?
- Нет, - следует уверенный ответ.
- Но это нечестно! – восклицает Каролина и садится, рассматривая лежащую поверх одеяла Энорабию с капризно надутыми губами. – Ты должна оставить мне хоть какую-то надежду! – Энорабия фыркает и молчит. – Научи меня метать ножи, - выпаливает внезапно Каролина, но взгляда все-таки не заслуживает. – Только не рассказывай мне историю о том, что случилось с одной девочкой, которая тоже просила научить ее метать ножи, - говорит отчужденно, с явной обидой. – Я знаю, что случается со всеми девочками и мальчиками во всех твоих историях. Они либо умирают на Арене, либо возвращаются победителями и ничего хорошего в их жизни все равно не происходит, - она кажется окончательно проснувшейся, и то, что Энорабия под боком дышит вполне размеренно, ее не устраивает. Девочка наклоняется над мнимо спящей, к самому уху, и повторяет свою просьбу: - Научи меня метать ножи. Или я попрошу Джоанну. Или Китнисс. Или…
- Нас с тобой пристрелят до того, как ты прикоснешься к первому ножу, - говорит победительница голодных игр вполне адекватным голосом. – Ты помнишь правила. Ты знаешь, чья ты внучка и чего от тебя ждут.
- Еще одной революции? – Каролина хмурится и резко падает на кровать.
- Революции, восстания, убийства президента, переворота, гениальной картины под чутким руководством Мелларка, откуда мне знать, чего именно они все боятся. Ты не возьмешься за оружие, девочка, - добавляет уже спокойнее. – По крайней мере, пока над твоей головой не появится нимб, а за спиной не окажутся белоснежные крылья.
Повисает неловкая тишина.
- Энорабия.
- Что?
- Спи уже. Ты бредишь.
…
