В 1977 году издательство «Советский писатель» опубликовало роман Анатолия Ромова «Воздух». Книга эта рассказывала о современном советском цирке, о смелости и мужестве его артистов, о силе их характеров и чувств.А. Ромову вообще близки герои необыкновенные. Прозе его присущ подчеркнуто романтический строй. Духовность и цельность — таковы неотъемлемые качества людей, которых изображает писатель, а их безотчетное, как бы предопределенное природой тяготение к подвигу служит для них нравственным ориентиром, лежит в основе всего их поведения.Именно таков и Маврикий Кронго, герой романа «Приз», — молодой африканец, жизнь которого неотделима от жизни его родины. Жребием Маврикия стало — принести высшую жертву во имя свободы своего народа.
«Есть страдание, есть освобождение от страданий, можно освободиться от страданий, есть правильный путь к освобождению от страданий» — одно из положений буддийской религии.
Отслоившаяся дранка фанерной спинки кресла на веранде. Взрывы. Сладко-мучнистый вкус компота, мысль о крошеном навозе для манежа. Чушь какая-то. Снова взрывы, он должен бежать. Ощущения были обычными, такими обычными, что рядом с возникшими звуками, то ли взрывами петард, то ли громом лопавшихся подряд баллонов, они становились несколько странными. Но это были бомбы, просто бомбы. И потом — это чувство, чувство неудобства, будто он оплошал, не понял сразу того, что скрывалось за этими звуками. Он должен бежать, скрываться, так же, как все, как будто эти взрывы петард, возникшие сейчас, слухи, что самолеты напали на президентский дворец, были самым обычным делом, и обычным был истошный женский крик, гул проходящих мимо машин… Странно — они застали Кронго на веранде, когда он пил компот, в перерыве, который он устраивал себе каждый день. Все остальное должно было происходить двояко. Внутри остается мешанина из смятения, страха, отчаяния, но он не должен показывать это самому себе. Но все это он даже не знал, это на какую-то долю секунды мелькнуло в нем и исчезло, может быть, чтобы возникнуть потом. Но сейчас, пока он еще не понимал, что это переворот, осталась только лужица компота на столе, отслоившаяся фанера, палисадник, бегущие мимо коттеджа солдаты.
— Если вы бауса, спасайтесь, они расстреливают всех, кто попадает им в руки…
Как хорошо было в Берне. Чисто, спокойно, радостно.
Солдаты бежали от президентского дворца. Там, в торговых кварталах и у небоскребов на набережной Республики, слышалась стрельба. Филаб, жена Кронго, подхватила детей и села в первый попавшийся «джип». Кронго не успел удержать ее. Ему пришлось кинуться вслед за «джипом», он какое-то время хорошо видел его. Потом совсем близко взорвался снаряд, Кронго втащили в первое парадное. Он вырвался, но «джип» уже затерялся в общем потоке… Он побежал на автобусную станцию, но там все было разбито, плакали дети, растрепанный человек что-то кричал в громкоговоритель. Филаб здесь не было. Кронго кинулся к порту.
Лежа на берегу океана, он еще не мог понять, что все кончено, перевернуто. Лица людей, которых он только что видел, позы солдат на «джипах», деловитые движения женщин, укрывающих детей, — во всем этом не было удивления, люди принимали и взрывы, и панику как должное. И это коснулось его — в нем возникло ощущение неловкости и от этого ощущение испуга, но испуга лишь за то, что он не знал, что все это должно произойти, за то, что он удивился. Только сейчас страх какой-то странной воображаемой окружностью по-настоящему расплывается в животе. Кронго хорошо слышит, как пули щелкают о камни обрыва. Он сейчас думает об Альпаке. Но если правда то, что кричали солдаты, если всех бауса действительно расстреливают, то ведь почти все конюхи на ипподроме бауса… Мелькнуло: в Берне, чистом, солнечном, ясном, этого не могло быть. Но ведь за девять лет он почти забыл Берн. Кронго на секунду будто ощутил шершавый круп Альпака, дергавшийся под ладонью. Кронго хорошо слышал одиночные выстрелы и очереди, которые ритмично шипели внизу, над ленивым водным пространством, над прибоем у пляжей и отгороженным от них рейдом. Звук автоматов, почти бесшумных, вскоре заглушил орудийный залп. Еще один. Возле кургузого обшарпанного парохода, стоящего перед волноломом, распустился белый фонтан. До приезда сюда, там, в Европе, и в первые редкие наезды Маврикий Кронго привык называть бесконечность, которая уходила от берега, по-европейски — море, океан. Но сейчас он называл эту бесконечность на языке матери — «вода». Рядом, в кустах, треснула очередь автомата. Еще одна. Несколько человек в незнакомой серой форме, стреляя, выбежали из зарослей. Они гнались за двумя — худым молодым африканцем и стариком, который с ожесточением петлял в кустах, отстреливаясь на ходу. Кронго почувствовал — что-то натянулось внутри. Наконец молодой вздрогнул, продолжая бежать, согнулся, — наверное, очередь настигла его. Потом согнулся старик. Кронго зажмурился. Он слышал падающее, хрипящее, корчащееся под деревом. Он боялся крови. На секунду он вспомнил ту встречу с Филаб — самую первую. Но перед ним опять возникли утренние бегущие солдаты:
— Если вы бауса, спасайтесь, они расстреливают всех, кто попадает им в руки…
