Однако, вспыхнувший в покупателях интерес трудно было не заметить. Эллен вдруг показалось, что она почти смогла ощутить жар их интереса, веявший от толпы подобно волне тепла, исходящей от печной двери, столь неосторожно ею открытой. Девушку внезапно охватило желание броситься со сцены и бежать, куда глаза глядят, но, конечно, у нее не было ни единого шанса на это.
— Вероятно, она обладает некоторыми умениями в рабских танцах, — добавил помощник аукциониста.
Оставалось надеяться, что покупатели не отнесутся к этой информации излишне серьезно. Безусловно, она не возражала бы против того, чтобы получить несколько уроков того, что называют рабским танцем. Ей внезапно показалось, что вчера вечером мир приоткрылся перед нею, во всем своем поразительном, возбуждающем, чувственном, полном жизни очаровании. В танце она чувствовала себя по-настоящему женщиной, необыкновенно женственной, нравящейся мужчинам, наслаждающейся своим полом, рабыней перед рабовладельцами.
— Бегло говорит по-гореански, — продолжил чтение помощник аукциониста. — Маленький шрам на левом плече.
Это он сообщил про отметину от прививки, оставшуюся там с детства.
«Интересно, — озадачилась Эллен, — присутствуют ли здесь Мир и Селий Арконий. Подозреваю, что, да. Или они даже не потрудились прийти и посмотреть?»
— Клеймо — кеф, — известил дежурный.
Это было наиболее распространенное клеймо рабыни — «кеф», являющийся первой буквой в слове «кейджера». Мир, проследивший, чтобы она носила обычное клеймо, расценил его, как наиболее подходящее для нее. Он проконтролировал, чтобы землянка была помечена так, как это понравилось ему, как обычная кейджера.
«Выступай как следует, — приказала сама себе Эллен. — Что если дорогие Мир и Селий Арконий, высокомерные, властные свиньи тоже здесь? Это очень даже возможно! Вот и покажи дорогому Миру, от чего он отказался, что он выбросил, каким дураком он оказался, позволив такому сокровищу как я, ускользнуть из его рук! Теперь, чтобы заполучить меня снова, ему придется заплатить, и заплатить дорого! И он заплатит, никуда не денется! И меня не беспокоит, сколько он выложит, даже если после этого он останется голым и босым! Впрочем, он не станет предлагать за меня цену, поскольку после того как он избавился от меня, это было бы все равно, что выставить себя дураком! Пусть так. Мне это совершенно безразлично. Это теперь ничего для меня не значит! Зато я продемонстрирую моему дорогому Селию Арконию, чего у него теперь никогда не будет! Я ненавижу его, этого высокомерного гореанского тарска! Пусть он страдает! Страдай, Селий Арконий! Полюбуйся на то, чего не можешь себе позволить! Я ненавижу тебя, Селий Арконий! Скрипи зубами, сжимай кулаки, потей, стони, рви на себе одежду, гори от страсти, страдай от потребностей дорогой мой Селий Арконий, я сейчас буду выступать восхитительно и изящно, поскольку знаю, что я для тебя не достижима, я никогда не буду твоей рабыней! Нет! Тебе ни за что не получить меня!»
Но вдруг ее глаза заволокло слезами.
«Я ненавижу тебя, Селий Арконий, — чуть не закричала Эллен. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя!»
Однако Эллен рискнула предположить, что ни Мира, ни Селия Аркония здесь не было. Да даже, если и были, какое ей было до этого дело? Они оба презирали ее, точно так же, как она презирала их! Мир был слишком гордым, так что сочтет для себя слишком постыдным предложить за нее цену, ведь это все равно что расписаться в глупости своего, решения отпустить ее из своего ошейника. К тому же, его ставку могли перебить. В этой толпе наверняка было немало богатых людей, перекупщиков, оптовиков и других покупателей. А уж Селием Арконием, простым тарнстером, ей вообще можно было не интересоваться. Он из тех, для кого везением считается возможность накопить пригоршню медных бит-тарсков. Он беден, как храмовый урт. Оказаться в его руках — это последнее, чего ей стоит бояться. И, помимо всего прочего, она ненавидела его. Так что, она была в полной безопасности от них обоих! Эллен внезапно почувствовала себя свободной и раскованной. Странное это было ощущение, учитывая, что девушка находилась на сцене аукциона, причем в качестве товара. Но она внутренне смеялась и ликовала. Как счастлива она была!
«Так покажи себя, рабская девка, — сказала она себе. — Покажи этим необузданным, зрелым самцам, что твои незначительность и нежность, выставленные перед ними на продажу, стоят, по крайней мере, серебряного тарска! Заработай себе богатого хозяина, Эллен! Выступай! Старайся!»
Эллен, само собой, не рисковала обращаться к толпе, ведь ей не давали разрешения говорить, но ее глаза и тело говорили с мужчинами сами, так что в словах не было особой нужды.
Кое-кто из мужчин кричали и свистели от удовольствия.
