Использование, которого мы выпрашиваем, знаете ли, сильно отличается от пресности, которая могла бы быть позволена свободной женщине, соответствуя ее статусу и достоинству. Мы хотим чтобы с нами обращались совершенно иначе. Мы хотим обращения как с рабынями. Мы сами хотим, чтобы нас схватили, повернули, бросили на колени, разложили, связали и многое другое. Мы хотим, чтобы нас рассматривали как рабынь, коими мы и являемся. Как в случае с кайилой, если мне будет позволена такая аналогия, наши владельцы должны держать наши поводья в твердой руке. И точно так же, как с кайилой, хлыст должен быть всегда под рукой. Вот тогда мы будем тем, чем захотят наши владельцы, и с нами будут обращаться не как со свободными женщинами, а как с женщинами находящимися в собственности, как с теми, кто мы есть. Наше использование не оставит у нас ни малейшего сомнения в нашей неволе. Мы будем лишены всякого выбора в этих вопросах, но это отсутствие выбора бесценно для нас, ведь мы — рабыни. Это — то, чем мы хотим быть. Мы не хотим холодного, скучного существования свободной женщины. Оставьте это ей. Мы просим о рабском экстазе, а следовательно мы хотим, чтобы нас использовали не в качестве свободных женщин, но в качестве движимого имущества, с которым обращаются безжалостно, точно так, как мы того заслуживаем. Мы не свободные женщины, которые могут приспосабливать и регулировать под себя желания молодого человека, которому настолько повезло, что он был допущен в их комнаты.
Но не испытывает ли порой свободная женщина беспокойства, дискомфорта, напряжения, возможно, ей самой до конца не понятного?
Рабыня знает, что такое агония. Так пусть свободная женщина крутится и извивается в своей постели, поливая подушку горькими слезами.
Рабыня сама сгибает спину перед господином, покрывая волосами его сандалии, в надежде, что он будет милосерден, что он сжалится над нею.
А не задается ли иногда вопросом свободная женщина, каково это было бы быть рабыней, быть совершенно бесправной и уязвимой, вынужденной служить и ублажать? Не спрашивает ли она себя время от времени, каково было бы стоять раздетой и в ошейнике, найти свою красоту под пристальным оценивающим взглядом, рассматриваемой с явным интересом и удовольствием, с одобрением и ожиданием, найти себя беспомощной, в пределах отношений с мужчиной, которому принадлежит ее красота, собственностью которого она сама является? Каково это, стоять перед своим владельцем?
Сомневаюсь, что ее когда-либо в прежней жизни так рассматривали.
Пусть она теперь поймет, возможно, впервые в жизни, что она красива, что она достойна восхищения, что у нее хорошая фигура, что она мучительно желанна, что она — пригодное мясо для рабовладельцев.
Конечно, теперь она понимает, почему она оказалась в ошейнике.
А понимает ли она теперь, что значит быть в пределах досягаемости его рук, что значит оказаться в его руках?
Возможно.
Кто может это сказать это наверняка?
Но давайте отложим в сторону мысли о свободных женщинах, их хотениях и трагедиях.
Мы не свободные женщины. Мы — рабыни. Нами командуют. Мы обнажены. На нас надели ошейник. Нас могут заставить танцевать, нам можно приказать выступить в любом виде интимных модальностей. Мы должны стараться доставить удовольствие нашим владельцам, и надеяться на то, что им понравится. Если же мы этого не сделаем, то нам ждет встреча с плетью. Мы — рабыни. Довольно часто нас приковывают цепями или привязывают, беспощадно выставляя для удовольствия господина, а как же, его собственность должна быть выставлена напоказ если ему это нравится. Когда он раскладывает нас перед использованием, у нас не должно оставаться ни малейшего сомнения в нашем покорении. Он добр к нам. Он подарит нам свою нежность, хотя мы всего лишь рабыни. Мы благодарны за его прикосновение, и мы кричим ему, снова и снова, в бреду ослепления нашей радостью, в экстазе рабыни которой обладают.
Но наши рабские потребности, это не просто потребности трогательно пробужденной и безжалостно усиленной сексуальности, есть в этот и вещи не столь очевидные. Сюда также вовлечены и более тонкие потребности, потребности принадлежать, направляться, быть на своем месте.
Может ли свободная женщина понять что-нибудь из этого?
Возможно.
Кто знает?
«Свободные женщины прекрасны и благородны, высоки и величественны насколько, размышляла Эллен, настолько, что я по сравнению с ними — ничто, но я не обменяла бы свой ошейник ни на их статус, ни на всю их славу».
Вдруг Эллен охватил испуг. Сколько времени она уже простояла укрытая одеялом? Причем боялась она теперь за своего господина, за его друзей и союзников. Ей показалось, что задерживаться дольше в этом месте, в этом растревоженном, кишащем настороженными и испуганными людьми лагере, было крайне опасно.
На ее взгляд это было ясно, даже неосведомленной юной рабыне.
