В этот момент до нас доносится шум голосов и шаги на лестнице. Пытаюсь освободиться. Мерседес нехотя размыкает объятия, но реагирует мгновенно. Мы вскакиваем с постели. Мерседес поспешно накидывает блузку, приводит в порядок прическу, зажигает свет. Я перехожу на диван, стараясь отдышаться и успокоиться. Уж не знаю почему, оба мы понимаем, что эти шаги и голоса имеют отношение к нам. С тревогой выжидаем. Мерседес подходит к шкафу, вынимает бутылку какого-то напитка и две рюмки. Голоса приближаются, испанские голоса округлые и резкие. Они спорят о чем-то, вот они уже возле нашей двери. Различаю голос Марселя; Мерседес тоже различает его и явно волнуется. Вот заметили свет в нашей комнате. Останавливаются. Раздается стук в дверь, который заставляет нас вздрогнуть.
— Дочка! Ты дома?
Мерседес открывает.
— Входи…
Спутники Марселя остаются за порогом; они сразу же увидели, что Мерседес не одна. Марсель входит походкой рассудительного быка, кряжистый и массивный, со срезанным энергичным затылком. На нем белая шапочка портового грузчика. На лице его я различаю только квадратный подбородок и приплюснутый нос. Он смотрит на меня, смотрит на Мерседес, принюхиваясь, как сыщик. Кровь приливает к его лицу. Он проводит рукой по подбородку, что-то хочет сказать. Это дается ему с трудом.
— Как? Разве сегодня ты выходная? — выдавливает он.
— Работаю. Первая программа кончилась. Мы зашли выпить по глоточку и поболтать. А теперь мне снова на работу.
— Как поживаете, Марсель? — спрашиваю я.
Он не удостаивает меня ответом. Откашливается, сплевывает на пол.
— Твое место на работе, черт побери, — взрывается он, — а не с придурками в спальне…
Я хотел было вступиться, но вижу, что он поворачивается ко мне всей своей танковой мощью, сжав кулаки Мерседес подбегает к нему и бросается на шею.
— Будет, будет тебе, людоед! Что с тобой, отец? Какая муха тебя укусила? Что особенного в том, что я пригласила своего приятеля домой? К тому же нам пора идти.
Мерседес обнимает его и ласково кусает за подбородок. Вот это отвага! С моей точки зрения, это все равно, что сунуть голову в львиную пасть. Марсель, который явно жаждал меня поколошматить, под ласками Мерседес смягчается, разжимает кулаки, расслабляется, руки его безвольно повисают плетьми. Злые огоньки в глазах тухнут. Мерседес целует его в щеки. Марсель поворачивается вполоборота и собирается выйти. С порога угрожающе произносит:
— Чтобы больше твоей ноги здесь не было, собачий сын, иначе пересчитаю тебе все ребра… и еще кое-что.
Мерседес что-то тараторит, чтобы заглушить его слова. Поспешно хватает пальто и надевает его.
— Пошли, — говорит, — нам пора.
Выходим. Думаю о том, что сегодня я получил Мерседес, но в наказание за грехи безвозвратно потерял ее отца.
Сказать правду, начиная с того самого вечера Марсель бешено меня возненавидел. Сперва я наивно полагал, что причиной ненависти послужило то, что он застукал меня в комнате. Мерседес и решил, будто человек я конченый, пропащий. Однако теперь мне ясно, что отношение Марселя основывалось на иных причинах, Что складывалось оно исподволь, в результате длительного наблюдения за мной, чего я, признаться, совершенно не замечал. Марсель стал приглядываться ко мне еще со дня моего появления в пансионе или, вернее, с момента, когда увидел, что Мерседес интересуется мной. Его отношение выработалось вовсе не на основании наших бесед — мы почти не разговаривали, — но со слов других пансионеров и наблюдений за моим поведением, так сказать, «со стороны». Отношение резко отрицательное. Для Марселя я был заурядным авантюристом, своего рода пикаро, человеком без будущего, без… Впрочем, толковать об этом поздно. Словом, в ту пору вся моя деятельность заключалась в черновой работе на кухне по утрам и, начиная с пресловутого посещения «Танфорана», игре на скачках по вечерам. Конечно, если рассуждать здраво, я, быть может, был и не самой плохой партией для его дочери. Не так ли? Работа, чтобы прокормиться, у меня была. Хотя, говоря по правде, слово «работа» не очень-то сюда подходит. Можно ли назвать работой кормушку для своры голодных собак?
