Призрачная вечность мальчика полностью

После осушения слез, полный страха перед будущим днем,– заранее определенным мной как «неудачным»,– я выключал светильник, вновь окунаясь в холодную, чужую кровать, сковывающую каждый раз меня холодным потом от повторяющихся ужасных сновидений. Как медленно выжимаемая мочалка, с каждым последующим днем я терял все больше слов, составлявших – и до того редкое – общение с окружающими. Меньше общался, меньше хотелось – как привычка, пока не начал избегать абсолютно всех. И думал: «Сколько еще? Как долго терпеть? Я сам себя перестал понимать, да так, что даже в мыслях мой голос перестал звучать разборчиво. Я теряю, но что?… Наверное – Смысл.. Но почему? – Потому что слишком много думаю; а от усталости «думать», мой мозг стал больше «до-думывать»; он перегрелся; усилия напрасны». «Солнце, здравствуй!»– говорил я закату, уходящему в ночь.

В тот день утро встретило меня бледной и тоскливой краской. Не было сил подняться с кровати. Грохочущий звук за окном,– видимо, строительных работ,– дал мне толчок бодрости и наконец-то я встал; встал как вкопанный. Мысль о сборе в школу не давала мне никакого стимула; да и вообще я ощутил какую-то свободу от этой обязанности «посещать»… мне вдруг стало безразлично. Послышался вкрадчивый шум за дверью комнаты. Я задумал защитить себя от налета тети,– вечно врывающейся ко мне без стука ровно в 7:30 утра,– и тогда же запер дверь. Шум прекратился; тетя остановилась у двери. Ее пронзительный голос как «пила в действии», не заставил себя долго ждать:

– Йозеф! Что за новости? Ты смотрел на время?! – прикрикнула она взволнованно, но сердито, видимо, прислонив щеку к двери, чтобы ухом распознать то, чем я могу быть занят в сей час.

Я простоял как «солдатик», ничего ей не ответив, приговаривая себе одобрения за бездействие. Но уже спустя минуту, мои ноги задребезжали от волнения и напряжения, скованного страхом,– от этого же моего бездействия. Все же я упрямо сдерживал свои слова даже тогда, когда звуки букв рвались обрести свои начальные огласки, вытесняясь с тихими запинками из горла. Эту «несдержанность» я так же быстро сглатывал; мое выбивающее ритм, сердце, тщательно преобразовывало это действие в напеваемую мной, ободрительную песенку. Я сел на кровать, чтобы глядя в окно, слиться душой с просторной голубизной небосвода. Теперь мои посвистывания замедлились из-за моего нарастающего противостояния тете, от которого бросало в дрожь.

– Так!– возобновила свои возмущения тетя. – Если ты сейчас же не отворишь дверь, тебе придется худо, мальчик, так и знай!

Раздался очень громкий, вламывающийся стук; я не знал, как поступить; деваться тоже было некуда, но и ответить теперь я бы не решился,– зачем мне было себя добровольно вести к погибели?.. А так у меня еще оставалось время озадачить ее своим наигранно-плохим состоянием. Я бросился на кровать, в страхе застилая себя с головой простынею, в ожидании конца родственного терпения – как «конца света». От случившегося волнения, мне и впрямь поплохело, и, кажется, я уснул, а может и отключился в обмороке.

Проснулся я, судя по насыщенным лучам из окна, уже в полдень. Пылинки безмятежно купались в свете солнечных лучей. Это было первое, мною увиденное; следующее заставило меня судорожно натянуть на себя простынь до самого подбородка: на краю кровати, у моих ног, сидела тетя, наблюдавшая за мной; в ее темных глазах возгорелся зеленый отблеск сдерживаемой ненависти. Увидев, что я очнулся, она на доли секунды отвернула от меня голову; обернулась от меня всем телом, привстав, и быстро оправив юбку под собой. Затем, повернувшись, она засияла глазами наигранно-любезной добродушности.

– Ну-у как, ты выспался? А не приснилось ли тебе ненароком, Йозеф, как кто-то тебя звал, срывая связки, стучался в дверь, а потом еще ее выбивал, оставшись без ответа?! Нет?!.. Ну, спи дальше, дорогой, спи!.

Пока она «что-то» говорила, меня сильно трусило; и хотя я не осознавал умом ее «аккуратные» намеки, но все же осознавал, что вина моя неоспорима. Свобода от обязательств то прошла.. Мои глаза, будучи от испуга закрытыми, слишком рьяно дергались из стороны в сторону, уже воображая себе физиономию тети. Теперь, хорошо напрягшийся лоб, ранее сподвигший мои веки плотно зажмуриться – расслабился и я, отпуская всякие догадки, взглянул ей прямо в глаза, излучая своими – саму невинность и жалобность. Сперва, ее хорошо отработанный, суровый взгляд, от неожиданности моей «чистоты», прищурился, явно выискивая какие-нибудь не скрытые зацепки в моих движениях и выражении лица (все такого же «невинного» – чтобы дать «бой»), но безуспешно (уж чему-чему, но искусству маскировки собственных чувств я научился в достатке, за все свои годы «мучений»/учений).

Убедившись, что тетя бессильна и не станет нападать, я скованно изобразил на лице доверчиво-стесненную улыбочку, в довершение выбившую ее из толку. Уголки ее губ неопределенно падали то вверх, то вниз: