Вареная баранина, только что из котла, исходила дразнящим сытным ароматом. В глиняной плошке высилась стопка лепешек, рядом — блюдо с толсто порезанным, влажно поблескивающим овечьим сыром. И отдельно на золотой тарелочке, специально для дорогих гостей — драгоценные куски колотого сахара.
Жрица перехватила внимательный взгляд молодого царя. Айелет представили как великую жрицу, земную дочь верховной богини. Светло-карие, почти желтые глаза Афиза заблестели при этих словах, теперь он то и дело посматривал в ее сторону, щурился и дергал щекой в задумчивости, что-то решая для себя. Женщине не нравились ни эта задумчивость, ни эти взгляды, ни то, что показала Юсса. Как бы ни верил Афиз в божественность гостей, он твердо решил торговаться, и то, что вождь собирался просить в награду, вызвало у провидицы одновременно злость, негодование, возмущение и даже растерянность.
— Божественным воинам не обойтись без моей помощи? — наконец выговорил кочевник, отрезал кусок мяса, положил его в рот и принялся жевать.
— Удача и успех всегда на стороне Великой богини, и эта война — всего лишь испытание, проверка для избранного народа. Достойны ли они песни неба и облика богов, да будет их власть длиться вечно, — едва коснулся губами кулона с изображением небесной птицы главнокомандующий.
— Опасное испытание, — покивав, кочевник снова исподлобья глянул на жрицу.
"Слеток неоперившийся, наглец!" — мысленно выругалась Айелет и нахмурилась от досады.
— По опасности и награда, — поджал губы военачальник сирин.
Афиз снова покивал, соглашаясь, однако по делу так ничего не сказал, только принялся рассуждать о соперниках, о достойном потомстве, о неоспоримом праве на титул царя и престол.
Жрица нетерпеливо вздохнула. Царь младшего народа метил гораздо выше, чем заслуживал!
— Чего ты хочешь, Афиз? — оборвала она кочевника.
Он замолчал надолго, вглядываясь в скрытое в тени капюшона лицо собеседницы, и когда от напряженной тишины зазвенело в ушах, тяжело обронил:
— Детей от дочери богини. Чтобы никто кроме них не имел право на престол.
Жрица с трудом сохранила внешнюю невозмутимость.
— Для тебя выберут первую красавицу, — не до конца осознал наглость Афиза главнокомандующий.
Дикарь усмехнулся и даже головы не повернул, продолжая взглядом буравить жрицу. Тварь немытая!
— Не высоко ли метишь, Афиз? — процедила жрица.
Он неожиданно озорно улыбнулся:
— Кто я такой, чтобы претендовать на небесный престол?
Притворно вздохнул:
— Сын от богини — самый большой дар, самая большая награда из существующих на этом свете!
Замолчал было, но тут же уточнил:
— Здоровые два сына.
Военачальник растеряно оглянулся на жрицу, та погрузилась в раздумье, пытаясь определить последствия согласия или отказа. Глаза женщины остекленели, она уподобилась искусно раскрашенной статуе. В голове Айелет кружились обрывки видений, сумбурные, путанные, как все видения, которые перекрывала кровавая мгла войны.
Жрица моргнула, выныривая из омута времени, и посмотрела на молодого царя. Уже по-другому: по-женски… оценивающе.
Мужчину язык бы не повернулся назвать красавцем, зато от него веяло звериной силой. Древним зовом, который кружил голову и заставлял выхватывать его обладателя из толпы, даже если на нем грязное рубище. Таким оказался правитель кочевников Афиз. Таким был и командир пятого стило Эли Грэзу. Глупые женщины легко становятся рабынями подобных любовников, умные — держатся подальше, сильные — не боятся использовать.
— Два здоровых сына, дочери останутся со мной, — наконец кивнула Айелет и, заметив, как загорелись от предвкушения глаза дикаря, окоротила: — После того, как наши армии займут Наорг и Риволию, а тебя омоют в сорока водах с благовониями!
Царь укол раздраженного божества предпочел не заметить. Ему было достаточно того, что он вышел из этой схватки победителем.
Эли стоял навытяжку у покоев жрицы, с беспокойством наблюдая за ее раздраженным метанием из угла в угол. Хотя какие тут углы… Переносные хижины курута были сделаны в соответствии с божественными законами — круглыми, словно Хегази.
Наконец Иска остановилась, уселась в резное креслице, сцепила руки в замок и уткнулась в них подбородком.
Эли незаметно переступил с ноги на ногу. Сосредоточенность девушки настораживала. Именно так она сидела перед тем, как неожиданно отдала приказ готовиться улететь из Сырта.
Той ночью, лежа в объятьях Эли, Иска призналась:
— Этот город мне дышать не дает! Жить в полную силу. Меня тут даже тени пугают!
Грэзу прижал девушку, обнял, желая подбодрить и защитить. Она тащила на себе такую тяжесть власти и ответственности, какую не каждый мужчина способен нести.
Жрица потянулась к Эли, жарко прильнула, требуя ласки и любви. Губы Иски отдавали полынной горечью, кожа пахла дорогими маслами, которые мешались с запахом тела и лишали способности ясно мыслить. В ту ночь в порыве страсти Иска смахнула на пол все покрывала, дав возможность любоваться ее гибким телом с отяжелевшими после родов грудями. На каждое движение Эли девушка отзывалась громким стоном, который еще жарче разжигал пламя страсти в крови у Грэзу.
