– Слишком юна… Слишком юна… Кем ты у него работаешь?
– Я не работаю у него. Я его приемная дочь, – Ани выжидающе посмотрела на женщину: на расстроенном и заплаканном лице просияли улыбка и облегчение.
– Это так прелестно! Он рассказывал обо мне?
– Нет, не доводилось, наверное.
– Присядь, я хочу познакомиться с тобой поближе. Я хочу стать близкой тебе, может, тогда он простит меня, может, у меня будет шанс все вернуть, – Морин похлопала ладонью по дивану.
– Простите, не могу. Я зайду позже, проверить, приняли ли вы лекарство. Возможно, вам нужно что-то принести?
– Как жаль, как жаль, – миссис Хилл расстроенно вздохнула. – Ничего не нужно, я буду ждать встречи с тобой!
Аннетт покинула комнату в смятении. Она впервые видела вампира, обращенного по своей воле. В Нордвуде это было запрещено. Те, кто обращал людей, переступали черту закона и чаще всего были за это наказаны. Тодор часто спасал и приводил в чувство обращенных. В основном это были тяжелые случаи, но Ани ни разу не испытывала тревоги. Сейчас Морин казалась счастливой, но это ощущение вот-вот утонет в осознании реальности. Возможно, ее надежды и легкое сумасшествие пройдут спустя несколько недель, но Аннетт в это не верилось. Она вздрогнула, вспоминая последние слова миссис Хилл: наивность, беспечность, надежда или глупость?
Дыхание за дверью, поначалу ровное, вдруг ускорилось, стало хриплым, беспокойным. А потом полностью остановилось. Морин уснула своим первым принужденным сном.
Рыхлая земля приставала к одежде, отпечатываясь на ткани. Влажный темно-зеленый свитер противно лип к телу. Эмму знобило. Локоть ныл от боли, – наверное, при перемещении ударилась. Ее тошнило.
В воздухе витал холод. Надвигалась зима, оплетая первой изморозью разлогие кроны деревьев. Их кривые, уродливые стволы почти лежали на земле, будто стремились коснуться ее своими черными ветвями, будто искали тепла, прогибаясь под сильными прибрежными ветрами. Пропитанный водой мох мягким слоем укрывал их корни от заморозков. Вокруг царила темнота.
Дрожь и легкий мороз отрезвляли и помогали Чейз уверенно стоять на ногах. Символ на руке больше не светился, но сердце бешено колотилось. Еще секунду назад она была готова разрыдаться от неожиданности, страха и боли, но эмоции куда-то уходили. Они исчезали, словно кто-то намеренно их забирал себе.
Где-то вдали пронзительно кричал ворон, этот громкий и хриплый звук эхом отдавался в груди. Белая пелена стелилась поверх могил, окутывая их своей заботой, окропляла землю водой, чтобы покойники чувствовали свежесть. Они ведь живут где-то там, под толстым слоем почвы, в закрытых и прогнивших от времени досках, в крохотных или больших, обшитых мягкими тканями или грубым льном гробах, крепко сжимая положенные им на память вещи.
Придя в себя, ведьма испуганно огляделась. Анри нигде не было. Обхватив себя руками, Эмма попыталась высушить одежду колдовством. Глупость. В этом городе кладбище – единственное место, неподвластное магии. Им полностью владеет Нордвуд. Мертвые должны жить в памяти живых счастливыми или горькими воспоминаниями. Кладбище остается местом скорби и уединения, оно обязано вечно хранить тела усопших, не позволяя воскрешать их. Здесь была только магия мертвых, если те могли возвращаться призраками.
Смеркалось. Немногочисленные фонари зажглись, освещая каменные плиты. Свет мягко отражался оранжевым бликом от гладкого мрамора с каллиграфически выведенной надписью «Майкл Хилл. 17.04.2003–13.12.2009». Маленькая могилка была недавно вскопана, а у изголовья красовались четыре темно-бордовые розы. Они лежали ровным рядом, лепестки обмякли под моросящим дождем и каплями крови.
Эмма растерялась, тяжкий груз сочувствия и скорби заставил сердце сжаться. Вдохнув поглубже, она, в надежде на то, что это сон, крепко зажмурилась. Ветер развевал ее светлые волосы, а усилившаяся морось превращала их в мокрые запутанные локоны. Открыв глаза, Чейз осознала, что ничего не изменилось, почти ничего – за могилой, в нескошенном поле, стоял светловолосый мальчик. Вокруг детской фигуры парили вороны, издавая скрипящие звуки.
Паника накрыла и без того перепуганную Эмму, но с мыслью: «Сейчас уже ничто не важно» она успокоилась. Переживания здесь не помогут: что бы ты ни делал, ты обречен, подвластен. Разве эмоции что-то исправят? Ничего. Выдохнув, она всмотрелась в чистые голубые глаза мальчика.
Ребенок мял пальцами рукав свободного, будто на вырост, темного свитера, из-под которого виднелась серая футболка. Он с серьезным видом всматривался вдаль. Его взгляд, полный грусти и отчаяния, чересчур взрослый для шестилетнего мальчишки, доставал до самой глубины души, пронизывая тело дрожью.
– Эмма, Эмма? – срывающийся голос доносился откуда-то издалека. Звук шагов, похожих больше на бег, чем на ходьбу.
