Я вернулся в кабинет Виолы и поставил фотографию из Мосона рядом с портретом на бюро. Они и в самом деле были одинаковые, но я так и не приблизился к пониманию того, кто же эта женщина. «Зеленые рукава», 10 марта 1949 года. Всего четыре дня спустя после двадцать первого дня рождения Энн.
И все равно я не видел связи между этой женщиной и тем, что было мне до сих пор известно. Очевидно, речь не шла о разрыве ее помолвки с Хью Монфором, поскольку он произошел не раньше лета 1949 года. Мог ли кто-то написать пьесу на сюжет этой старинной песенки? Пьесу, которую она озвучивала?
Я вновь вернулся к письмам Виолы, которые оставил на письменном столе. Сладковатый запах пыльных страниц странным образом напоминал мне о далеком жарком полдне в спальне матери, с которого все и началось. Или мне это просто казалось. А не могло так случиться, что недостающие страницы были спрятаны в тайнике в нашем доме в Мосоне? Я ведь не так тщательно обыскивал дом, даже не заглянул в подвал.
Тайники… Двойное дно полки верхнего шкафа. Может, мать позаимствовала эту идею из своей здешней спальни?
В доме было тихо. Я оставил обе фотографии на полке бюро и вышел в коридор.
Даже с незашторенными окнами в спальне матери царил полумрак. Я уже осматривал туалетный столик и комод, но сейчас, включив фонарик, принялся за повторный обыск. Я отодвинул от стены книжный шкаф, а потом и кровать, сняв с нее и постельное белье, и матрас, от чего столбом взвилась пыль. У меня оставался единственный шанс: найти тайник во встроенном шкафу, который разделял спальни Энн и Филлис.
Как я уже заметил накануне, кровати в обеих спальнях стояли по центру общей перегородки, и в изголовье у каждой был свой шкаф. Я направил луч фонаря в шкаф над кроватью Филлис. Отметины на его полу — длинные неровные шрамы — выглядели свежими.
Полка в шкафу действительно была двухслойной — я чувствовал, как гнутся планки, — но оба слоя были прочно закреплены. Глупая идея. Если здесь был тайник, Филлис вряд ли забыла бы забрать все, что было в нем спрятано. Ведь она даже про рукопись в кабинете не забыла.
Для очистки совести, чтобы убедить и себя, и мисс Хамиш в том, что сделал все возможное, я перешел в комнату Энн и повторил ту же операцию и с тем же успехом. Правда, в последний момент все-таки снял с вешалки пожелтевшее теннисное платье, чтобы посмотреть, не завалялось ли что в кармане. Но у платья вообще не оказалось карманов. Когда я вешал его обратно, мне показалось, что полка над вешалкой слегка дрогнула. Я взобрался на спинку кровати посмотреть, в чем дело. Луч фонаря выхватил темную линию в основании ближайшей панели.
Я извлек из щели пыльную тетрадь. Разлинованные страницы, исписанные от руки. Дневник.
Все еще холодно. Я собиралась начать писать в день своего рождения, но прошло уже три недели. Какое разочарование в день совершеннолетия. Ощущение такое, будто я задыхаюсь. Чего-то не хватает, но не знаю чего. Как будто всю жизнь мечтаешь отведать что-то невероятно вкусное, но знаешь, что стоит только попробовать, как уже не сможешь смотреть на другую еду. Или вдруг обнаруживаешь, что не можешь дышать обычным воздухом.
Я знаю, что сказала бы бабушка. Хватит хандрить, девочка, взбодрись, найди себе занятие. Айрис, как всегда, лишь мило улыбается и говорит, что я должна делать то, что считаю нужным, и возвращается к своим астральным путешествиям. Может, мне было бы легче, будь у меня такая же нудная работа, как у Филли, но тогда у меня бы не оставалось свободного времени. Я трачу впустую столько времени, а потом жалуюсь, что мне его не хватает. Я не хочу печатать на машинке, не хочу быть няней или учительницей. Но я знаю, что могла бы писать, если бы только нашлось о чем.
Вчера вечером ходила с Оуэном на митинг лейбористов. Он проходил в каком-то вонючем зале в Камдене. Конечно, это ужасно, все эти трущобы и прочее, и я понимаю, что меня это должно волновать, но не волнует. Секретарь, какой-то Тед или как его там, пытался уговорить меня вступить в партию. Я сказала, что подумаю, но видела, как он ухмыляется про себя. Как же, богачка, и будет заботиться о нищих. Оуэн, должно быть, что-то сказал. А я тем временем стою в очереди за бараньей шеей и считаю каждый пенс. Меня тошнит от Оуэна; он все время учит меня, как жить, и никогда не замечает, что на мне надето.
Вчера пили чай с Оуэном на Хай-Стрит, и я высказала ему все, что о нем думаю. Он был жалким, умолял не бросать его, а я ушла, презирая его и чувствуя себя жестокой и бессердечной.
