К тому же он катастрофически не умел ездить по расписанию, оправдывая свои опоздания тем, что забежал «на минутку» в музей или галерею, а задержался на час-полтора. На станции он мог за-просто заболтаться со станционным смотрителем или встретить кого-то в деревне, а потом и вовсе заблудиться. Впрочем, каждый раз, появляясь на повороте к дому, он радостно махал ей рукой. Поджидал его, она по привычке садилась на подоконник с книгой в руках, но читать удавалось редко. Ее воображение было слишком богатым, а чувства слишком обостренными; так что, если Гарри не являлся засветло, ее начинало одолевать беспокойство и в голову лезли самые разные мысли. Поезд задержался. Он принял другое приглашение и забыл предупредить меня. Он просто забыл. Он больше не любит меня. Он встретил другую. Несчастный случай. Поезд сошел с рельс. Он ранен… он мертв. Я больше никогда его не увижу… И все это в красках и мельчайших подробностях. Эти мысли налетали на нее, словно мошки, рвущиеся к свету; стоило ей отмахнуться от одной, как полчища других обступали со всех сторон. И только знакомый приветственный взмах руки с тропинки мог остановить их нескончаемый поток.
В течение этих нескольких недель первый поцелуй вспоминался ей как самый искренний и чистый: она крепко прижималась к нему, мечтая лишь о том, чтобы их близость растопила все существовавшие между ними преграды. Она не могла сказать, когда набежала первая тень, но, чем больше она думала над этим, тем сильнее было ощущение, что тень тянется за ними давно, пока она не осознала, что его страсть уже не та. Она пыталась убедить себя в том, что его просто смущают проявления чувств на людях, но даже после того, как она научилась сдерживать свои порывы, он все равно нередко осаживал ее, словно говоря: «Полегче, старушка», и при этом нервно поглядывал на окна. А потом он начал произносить это вслух. Ее еще питала уверенность в том, что она должна быть безумно счастлива, но все чаще возникало ощущение, будто она отправилась прогуляться в безоблачный день и, поглощенная своими мыслями, не заметила, как сгустились сумерки, а когда подняла голову и огляделась, вдруг осознала, что уже давно дрожит от холода.
Ее и вправду знобило, хотя вечер был теплым. В доме царила тишина. Тетя Уна лежала в своей комнате, дядя Теодор наверняка читал в кабинете, Беатрис еще не вернулась из города. По пятницам занятия у мисс Харрингей обычно заканчивались около двух часов дня, и сразу после учебы она ехала домой. Но, может, Гарри связался с ней и предложил ехать вместе, хотя раньше такого не было. По настоянию дяди Теодора Беатрис всегда уезжала В город первым утренним поездом в понедельник, а не вместе с Гарри в воскресенье вечером. Теодор говорил Беатрис, чтобы она не злоупотребляла гостеприимством подруги из Бейсуотера, но Корделия подозревала, что на самом деле он просто догадывается, как неприятно ей было бы наблюдать совместное возвращение Гарри и Беатрис, и в глубине души была ему благодарна. К сожалению, она слишком поздно поняла, что пожертвовала очень многим ради Беатрис. Четыре счастливых года, что она провела в Ашборне после окончания школы, теперь казались затянувшимся сном; ей тоже хотелось зарабатывать на жизнь, что она и собиралась делать после замужества, к тому же в Лондоне она бы каждый день видела Гарри.
К чести Беатрис, она ни разу не предложила, чтобы Гарри сопровождал ее в поездках. Ее отношение к нему стало еще более сдержанным, но тому могло быть множество причин. Корделия не уставала спрашивать у Гарри, не видится ли он с Беатрис в городе; он заверял ее, что нет; но, с другой стороны, он ни разу не спросил, нужно ли ему увидеться с сестрой своей невесты, и это наводило на мысль о том, что ему этот вопрос не казался праздным. И стоило ей начать сомневаться в пылкости его чувств, как тревоги разом обострились. В прошлую субботу, проворочавшись в постели без сна, она не спустилась в кухню приготовить себе какао (решив, что, если хватит смелости, заглянет к Гарри, пока он спит). Проходя мимо комнаты, в которой они сложили оставшиеся вещи Генри Сен-Клера, она заметила пробивавшуюся из-под двери полоску света.
В отличие от студии, которая запиралась на особый замок, эту комнату можно было открыть ключом от любой другой комнаты первого этажа. Может, кто-то оставил включенным свет? Но почему? Она сама уже несколько недель не заходила сюда, с тех пор как они перенесли «Утопленника» и заперли его здесь. Затаив дыхание, она прислушалась. Из комнаты не доносилось ни звука, но ей показалось, что свет у нее под ногами слегка пульсирует. Что хуже, подумалось ей, зайти и посмотреть или провести остаток ночи в мучительных раздумьях? Она взялась за ручку и бесшумно открыла дверь.
