Умер Сталин. Пролежал с инсультом сутки на полу – охрана не решалась его беспокоить. После свары в верхах власть захватил Хрущев и первым делом избавился от самого опасного соперника – шефа госбезопасности Берии. Берию обвинили в шпионаже и расстреляли. Как мог Берия быть шпионом? Арон в это не верил. Иногда его мучила мысль – а все остальные? Может, и они шпионами не были? Какой, к примеру, из Трушкина шпион? А за Берией полетели, как кегли, все его подчиненные. Под метлу попал и Рыбаков – слава богу, не расстреляли и не предали суду тихо отправили на пенсию. Расстрелы как-то сразу вышли из моды. Группу еврейских врачей, обвиняемых в буржуазно-националистическом заговоре, почти сразу после смерти Сталина выпустили, и они вернулись на работу. Удивительно – врачи ни в каких преступлениях не признались. Евреи – стойкая нация. Но официального извинения не последовало. Арон давно заметил, что в России не любят извиняться.
И неутомимый генерал-майор оказался не у дел.
Приличная пенсия и полное забвение.
Для Рыбакова, всю жизнь проработавшего в органах, это был тяжелый удар.
Он, который лишь изредка позволял себе рюмку водки, запил. Не прошло и трех лет, как отказала печень.
Он был не один такой – очень многие, посвятившие жизнь любимому делу искоренению вредителей и шпионов, врагов народа, переживали нечто подобное. Им тяжко далось отлучение от привычного ощущения власти над заключенными.
Выстояли немногие – они стали писать разоблачительные мемуары и постепенно снова оказались на виду.
Перед концом Рыбаков бредил. Он смотрел на Арона желтыми глазами, в которых плавал смертельный ужас, и бормотал что-то невнятное:
– Я их сосчитал… не веришь? Всех до одного… И знаешь, сколько?
Арону вовсе не хотелось слушать бред умирающего, но тот продолжал:
– И знаешь, сколько… только один я?.. – Он мучительно закашлялся. – Только один я… две тысячи триста тридцать пять… и что мне Богу сказать? Назвать цифру и ждать, пока похвалит?.. Две тысячи триста тридцать пять…
– Невероятно, – сказал Влад и отвел глаза.
Впервые он задумался – а чем он, собственно, занимался всю жизнь? То же самое. Спусковой крючок, резиновая дубинка, оголенные провода…
Мужчины, женщины… правда, он никогда не брался допрашивать летей. Были в органах и садисты. Они избивали детей и даже насиловали, но Влад держался твердо. Не моложе пятнадцати лет. И его не заставляли – всегда находился кто-то, готовый его заменить.
Враги народа и предатели. Они другого не заслужили.
На следующий день Рыбаков умер. Заснул и не проснулся. Тихо и мирно, в отличие от тех двух тысяч триста тридцати пяти.
Октябрь. Спутник продолжает кружить вокруг Земли, и людям не надоедает слушать его попискивание. Бип-бип-бип-бип…
Арон бродит по Москве. В многолюдной Москве он не менее одинок, чем этот спутник в черном космосе.
Продолжается массовая реабилитация, и Арону иногда кажется, что он видит в толпе знакомые лица. Это его пугает.
И даже не кажется. Накануне его узнала пожилая женщина около Курского вокзала. Она остановилась как вкопанная, и в глазах ее мелькнул страх. Он ее не помнил. Что он с ней делал? Избивал дубинкой? Пытал оголенными проводами? Не давал спать четверо суток? А может, и не ей. Может, ее мужу или сыну.
Арон не помнил.
Великая цель, великое заманчивое будущее. Об этом они мечтали, разоблачая и уничтожая врагов народа.
И вот это, все, что он видит перед собой, будущее?
Уверенности у него не было.
Что делать? Бежать? Пойти в шведское посольство? Он даже не знает, где оно находится. Податься в ОВИР? Оформить туристическую визу? Вряд ли… людей его профессии за границу не выпускают. Государственные тайны остаются государственными тайнами, а оттого что к власти пришел Хрущев, враги не перестали быть врагами.
Шашлычная «Эльбрус» на Тверском бульваре, рядом с Пушкинской площадью, совсем недалеко от его дома. Надо помянуть Рыбакова – он был настоящим солдатом. Две тысячи триста тридцать пять…
Влад, конечно, пробовал водку за эти годы, но очень редко и неохотно. Но сегодня особый день.
– Триста граммов холодной водки и люля-кебаб.
Официант смотрит на него с иронией, но не возражает.
– Водка остывать будет. Теплая пока…
Акцент… Влад вздрогнул – акцент напомнил ему товарища Берию. И еще одного, с похожей фамилией, – коменданта сибирского лагеря, майора Беридзе.
Первый раз в жизни он напился допьяна. Арон не переносит спиртного, но Влад заказал еще сто граммов.
Аппетитные пряные колбаски давно съедены, он пьет без закуски. Рядом с ним садится посетитель с добрыми карими глазами. Андрей? Андрей Трушкин?! А вон тот, за соседним столиком, вылитый Свен, только очень постарел.
Он пьет рюмку за рюмкой. Шашлычная начинает кружиться… наверное, так же чувствует себя спутник в космосе.
От этой мысли ему становится смешно. Вот так. Вот так это и происходит – быть на свободе и чувствовать себя осужденным…
