Он представился еще раз, точно так, как тогда, когда она бросила трубку, – Арон Фред. Объяснил – они приехали, потому что срочно нужна медицинская помощь. Покосился на Милу и сказал:
– Я ваш родной дядя. Сын Эдварда Клосса. И у меня есть доказательство. Его табакерка, которую он мне когда-то… подарил…
Арон сказал эти слова и удивился сам себе: это
– Минуточку.
Подъездный громкоговоритель долго молчал. Они терпеливо ждали.
Наконец на третьем этаже открылась форточка. Он поднял голову. Из форточки высунулась женская рука и выпустила белый конверт. Конверт полетел, порхая в воздухе, как осенний лист, и приземлился к его ногам.
Он поднял и медленно открыл.
Сделанная на ксероксе копия фотографии. Рощица на берегу, остатки небольшого дома и рядом – хищно поднявший скребок бульдозер.
Он сразу узнал этот дом.
Опустил руку с фотографией и посмотрел на дверь подъезда.
Красный огонек рядом с кнопкой погас. Вероника Клосс положила трубку домофона.
Дверь оставалась закрытой.
Он посмотрел на Милу. Она не знала языка, но все прекрасно поняла. Синие лучистые глаза ее, светившиеся с утра волнением и надеждой, погасли.
– Пошли отсюда, – шепотом сказала Мила и взяла его под руку.
И они ушли. Арон вдруг стал зябнуть, несмотря на теплое весеннее солнце. Уши заложило, как в самолете, он слышал только медленные удары собственного пульса. Шаги сапог на лестнице.
В гостинице они захватили багаж, вызвали такси и поехали в гавань. Мила за все время не сказала ни слова, только то и дело подносила ко рту трубочку ингалятора. Арону очень хотелось как-то ее подбодрить, но он не знал как. Его хутора, о котором он тайно мечтал почти семьдесят лет, больше не существует. Клоссы отняли у него не только хутор. Они отняли мечту, которая согревала его всю жизнь.
– Мы вернемся, – задумчиво сказал он, глядя на проплывающие мимо бесчисленные острова архипелага – маленькие и большие, лесистые и голые, седые от птичьего помета.
Мила обреченно кивнула. Скоро надо идти ужинать, но она покачала головой – нет аппетита.
– Отведи меня в каюту, Арон.
Бледное, с синевой, лицо, голубые губы… может, у нее морская болезнь? С чего бы – бутылочного цвета море зеркально-спокойно, никакой волны, если не считать убегающего к континенту пенистого клина за кормой.
Арон выбрал самое дешевое блюдо, быстро поужинал и вернулся в каюту.
Мила спит. Сипящее, со свистом дыхание.
Он закрыл глаза – опять он на корабле, и опять у него больной спутник. Только не отчим, а жена.
И на этот раз дело серьезнее.
Через два дня они вернулись в Москву. Дочь Полина уже ждала их на Ленинградском вокзале. На ней легкая куртка – в Россию тоже пришла весна.
Арон тяжело выходит из вагона, помогает Миле. Они долго обнимаются с дочерью, будто прошло не несколько дней, а по меньшей мере год.
Опять начинаются поиски лекарств, на которые уходят все деньги. И кислород, кислород…
В конце июня он опять позвонил сестре, но вместо нее ответил кто-то из персонала:
– Нет, Грета Фред больше у нас не живет. Она ушла.
Он сначала не понимает:
– Куда ушла?
– Она скончалась. Упала в ванной и умерла.
Он медленно положил трубку.
Сестра умерла… Значит, и для Милы надежды нет.
Прошло еще десять месяцев. Миле с каждым днем становилось хуже. Она напоминала тонущего – долгие судорожные вдохи, когда удается вынырнуть на поверхность.
И он бессилен ей помочь.
Двадцатого февраля девяносто девятого года она умерла.
А через два месяца после похорон он опустошил и свою, и Милину сберкнижки и сел на самолет. Купил в Стокгольме старый «форд» и поехал на Эланд.
Комната Греты уже готова для нового жильца. Все чисто прибрано, похоже, даже сделали какой-то косметический ремонт – слегка пахнет краской.
Любезная медсестра тут же принесла небольшую картонную коробку.
Ничего ценного. Он отобрал несколько семейных фотографий. Он сам, маленький и испуганный. Мама Астрид.
Дверь соседней комнаты открыта. На двери табличка – «БАЛЛ». В комнате сидят двое мужчин, старик и еще один, помоложе, но похожи друг на друга как две капли воды. Никаких сомнений – отец и сын.
– Вы знали соседку?
– А кто спрашивает?
– Меня зовут Арон. Арон Фред.
– Родственник Греты, – поясняет старик сыну. – Той, что упала.
В последних словах прозвучала какая-то неуместная насмешка, и Арон напрягся.
– Я ее брат, – произнес он с нажимом.
– А я – Балл, – скрипучим голосом представился старик. – Ульф Балл. А это мой сын Эйнар.
Арон кивает. Наверное, показалось. Никакой насмешки. Старик серьезен.
– Я родственник Клоссов.
При этом имени по лицу младшего Валла пробегает тень. Арон решительно входит в комнату. Решимости ему не занимать – он солдат. Солдат невидимого фронта. На невидимом фронте нерешительным делать нечего.
– Кент погиб, – сказала Вероника Клосс.
Арон кивнул:
– И Грета тоже погибла. И Мила.
