Закончились последние сигареты, я вдыхал свежий воздух, я предполагал, что возможно завтра я зайду в город и куплю сигарет. Так я жил, отмеряя километры. Но я думал о прогрессе цивилизации даже в это время, зная, что это неизбежность и что сообщество людей в виде цивилизации будет стремиться к лучшему, несмотря на то, что люди могли оскорблять и говорить нагнетающие слова. Я знал это также, как и в веку, потому что это было стремлением цивилизации. Но я забывал о Боге, мне не хватало явности его, я вспоминал слова товарища, который говорил, что Бог – это всё, что нас окружает, а так же я вспоминал тупость людей в отношении слов, они не понимали слов, которыми можно обширно говорить, у них был другой удел, у каждого был свой удел, только сейчас он был общим – постапокалипсисом, я это помнил всегда, думая, что дети не понимали этого.
Я прочитал Стивена Кинга, эта книга лежала в моём вещмешке, но в той же церковной лавке я приобрёл отечник и новый завет, которые иногда читал. В них я находил правильность, но меня больше одолевал мой путь, а книги я читал лишь иногда. Я хотел обратиться к Иисусу, но что-то меня сдерживало, я думаю это было откровение, но кто кроме священников, пастырей и монахов мог об этом говорить, когда люди обретали бытиё. В таких размышлениях я обретал спокойствие, я хотел иметь его всегда, но я встречал путников в жалкой одежде, я встречал людей в населённых пунктах и я хранил молчание, как это обычно и делал всегда, как это и виделось уместным. Это уходило в корректность поведения, как и в веку, Москва лежала в руинах, также как и Нью-Йорк, я этого не видел, лишь знал. Мне хотелось увидеть руины мегаполисов, но туда я не шёл.
Я не мог вспомнить, когда я начал говорить, я помню, когда я учился читать в 5 лет, меня учил отец. Я пытался отвлечься окружающей природой, понимая, что я никому не был нужен. Цюдольфу психиатр запретил верить в Бога, но он обрёл Бога, зная, что врач был в этом не прав. Я думал о морали людей, а также, что они меня не могут понять. Я думал о звёздах, к которым не мог прикоснуться, но они давали свет в ночном небе. Я не мог изменить скабрезность людей, но я думал, что рукопись направлена на борьбу со злом и я шёл дальше.
Я думал, что природа – это и есть Бог и люди жили под Богом, веруя или нет. Никто не мог узреть Бога, но зная о конечности, я полагал, что узреем на том свете. А здесь мы мыслили, что хотели и вели себя как хотели, но мораль мне не зачем было трогать, моя мораль была в правильности, если я думал об этом, мораль людей была проще и у каждого своя, так был устроен человеческий мир, где тебя могли бить или обращаться культурно, меня это удивляло, но я понимал, что таковы люди. Я знал и об отрицании Бога людьми, так им было угодно, и они с этим жили, зачем же нам нужна была смерть, если мы жили жизнью в этом мире, зачем нужен был Бог таким людям? Религия обретала себя духовностью, но об говорили лишь священники.
Я не слышал никого и не видел никого, но и безмятежность я обрести не мог, лишь иногда. Мы люди обретали познание, и я думал, знал ли Бог всё? Я не мог ни кому ничего сказать, но мне представлялось, что люди в постапокалипсисе озлобились, или это было явление, но я знал, что так люди обретают энергию – злом. О греховности рассуждать могли священники, а Серафим знал о греховности больше меня, избежав греховности, но я думал, как же так можно – иметь жестокость, но Серафим знал, что так нужно истребить зло. Я знал о причинах и следствиях в нашем мышлении, я знал, что причина заставляет думать и производила ход мыслей, кто же ещё знал об этом?
Я помню своё детство, когда было всё проще и лучше, у меня были друзья, сейчас же этого не было, я помню тот позитив, я не мыслил так тогда, но апокалипсис перевоплотил всё, а теперь, даже мечтать об этом я не мог, ведь я не мог вернуться в детство, оно прошло и осталось в прошлом времени. Я не помню большой философии в том времени, конечно я размышлял и вёл дневник ещё тогда, но я был проще, как и другие люди. И об этом можно думать, но людей оправдывал постапокалипсис, но не Дианона – вечное противостояние Добра и Зла. В том прошлом думал ли я о зле, я сочинял стихи про счастье и несчастье, показывал их другу, а он говорил, что я прав.
Я продолжал разговаривать сам с собой. Я думал о смысле и Боге, и не мог понять, что угодно Богу, если мы жили своей жизнью. Я читал Новый завет и нашёл в нём слова о благе, но я несколько не понимал религию. Я не мог всё объяснить, как и ни кто, но мы, люди, хотели объяснить, и я думал о смысле, когда человек живёт, женится (или выходит замуж) и проживает, но я вспоминал энергию, о которой столько много думал, что уже стало надоедать. Я думал о бессмысленности, но смысл был в энергии – это всеобъемлющее слово, которое можно заменять множеством слов: деятельность, люди, движение, комфорт.
