Это подогрело Ховарда. Он понял, что маэстро проявил к нему благосклонность. По-моему, Хант — человек, одаренный тонкой психикой. Его следующие слова показали, что он считает внезапную смерть подходящей темой для разговора. Он заговорил об авиационной катастрофе. Прошлым летом Ханты, которые должны были вернуться из Токио в Вашингтон, из-за ошибки при заказе билетов оказались без спальных мест в ночном самолете. «Я не собирался подвергать мою семью неудобствам, — сказал Хант, — тем более что правительство уже выложило stimulus[72], обеспечивающий надлежащие условия, и решил отложить наш отъезд, учитывая, что на следующем рейсе имелись спальные места. И вот — избирательный перст судьбы! — заключил Хант самым спокойным тоном, как бы подчеркивая, что волшебство тут ни при чем. — Первый самолет, знаете ли, рухнул в Тихий океан! Все пассажиры погибли».
У меня возникло впечатление, что он рассказал эту историю с какой-то особой гордостью, словно Провидение выделило И. Ховарда Ханта и его семейство из людских толп и спасло их. Во всяком случае, они действительно играют в жизни немалую роль.
Вот, ухватила. Хант не столько непомерно честолюбив, сколько преисполнен сознания, что является помазанником Божиим. Поэтому, имея дело со своим новым боссом, ни в коем случае не забывайте об этой его уверенности о своем месте в жизни. Не будь у него известного обаяния, он был бы невыносим. Слишком самоуверен для столь маленького человека.
Следующий пункт. В Токио Ханты жили в доме, построенном по проекту Фрэнка Ллойда Райта. Недурно для руководителя тайными операциями в Северной Азии. (Работа Ховарда, имевшего столь высокий титул, насколько я понимаю, сводилась к пропаганде, связи с общественностью и подкладыванию химических бомб со зловонным газом для разгона коммунистических митингов.) Хант, кстати, называет эти бомбы «Кто? Я?»
«Кто? Я?» — переспросила я.
«Да, — сказал Ховард. — Если вас спрашивают: „Это вы оставили такой запах?“ — вы отвечаете: „Кто? Я?“» — И сам рассмеялся над собственным объяснением, непроизвольно издав нечто похожее на ржание. (Я думаю, он считает это «изящным» юмором по поводу заднего прохода.) Меня, естественно, больше интересовало, каково жить в доме, построенном по проекту Фрэнка Ллойда Райта, но Хант прямо на такого рода вопросы не отвечает. Ему доставляет удовольствие произносить само имя: Фрэнк Ллойд Райт.
И он принялся описывать круглые прорези в ограде, двор, сад с гранитными мавзолеями и глубокий пруд с лилиями. «Это было прелестное место, — сказал Ховард, — но по размышлении, получив заверения от японца-садовника, что лилии снова вырастут, мы их вырвали и превратили пруд в плавательный бассейн, которым могли пользоваться дети».
«Неужели вам не жаль было расставаться с лилиями?» — спросила я Дороти.
«Ну, жаль, конечно», — сказала она.
«А мне не было жаль, — сказал Хант. — Как только я узнал, что это возможно, ни минуты не жалел. Потребности детей выше эстетических соображений».
Как видите, он человек опасный. Например, говоря о своей дочери Лизе, он часто называет ее полным именем. Ему явно нравится, как звучит Лиза Тиффани Хант. «Ее рождение, — сообщил он нам, — записано в регистрационной книге Мехико-Сити, где она родилась, когда я создавал там первую в этом районе резидентуру для Фрэнка Уизнера. В результате Лиза стоит в Консульском списке американцев, родившихся за границей, и таким образом принадлежит к особой, недостаточно признанной группе наших граждан».
Я только было подумала, что уж очень он пережимает — Консульский список, еще чего выдумал! — как он заставил меня забыть об этом, добавив с легким ядом: «Правда, некоторые американцы, устроившиеся за границей, только и гонятся за пети-метями».
«За пети-метями?» — переспросила я.
«За большим мешком. — Видя, что я по-прежнему ничего не понимаю, он перевел: — За шекелями».
Тут я вспомнила, что раньше он называл деньги «стимулом». У него наверняка немало синонимов для обозначения стародавней грязной корысти. Похоже, он не только помазанник Божий, но человек отчаянно алчный и слишком остро сознающий экономическую жертву, на которую мы идем, работая на управление. Он просто не видит, как стать процветающим, с пети-метями в кармане.
И тем не менее я, наверно, слишком уж высмеиваю Ховарда Ханта. Его, может, и распирает от самодовольства, как туго начиненную индейку, но при этом он хитер. Ему понравится иметь вас в своей команде. Он даже рассказал Хью, что один его приятель в университете Брауна учился в Сент-Мэттьюз и играл в футбольной команде, которую тренировал Хью.
«Я его помню, — сказал Хью. — Он очень старался. Только медленно бил».
Жить с человеком в браке — все равно что изучать работу человеческого механизма. Я обнаружила, что у Хью есть рычаги управления голосом. И я всегда знаю, когда он готов взять на себя ведение разговора.
«Я слышал, вы неплохо подготовили все в Гватемале», — говорит он.
«Меня просто убило то, что я был отозван до начала настоящей операции, — ответил Хант, — но власти предержащие решили, что я закончил свою работу и нужен в Японии».