Приятно было, однако, знать, что кто-то по мне скучает. Прошел месяц после последнего письма от Киттредж, и я провел его, занимаясь с холодной яростью любовью с Салли. Я считал Салли — хотя это было несправедливо — ответственной за понесенную утрату и спаривался с ней наспех, что привело к обратному результату: растопило сидевшую в ней ледышку, и она твердила, какой я замечательный. Жажда одерживать победы в сексе своими железными пальцами толкала меня на новые встречи, хотя я то и дело спрашивал себя, почему я не могу, подобно другим американцам, менять женщин и тут же их забывать. К примеру, Шерман Порринджер всегда готов был угостить нас с Гэтсби рассказом о своих похождениях в борделях Монтевидео. Если Шерман, мрачный, синещекий параноик Шерман, имея жену, двоих детей и все многочисленные обязанности заместителя шефа, мог по-прежнему, как он выражался, «скакать точно счастливейший из оленей», почему же я не могу наслаждаться жизнью? Ирония ситуации заключалась в том, что я почувствовал необходимость быть верным Салли. Парадокс секса состоит в том, что он всегда заключает своего рода договор с любовью, не важно какой: любовь и секс не всегда следуют разными путями. К моим тайным проделкам с Салли надо добавить всю злость на себя за то, что я занимаюсь любовью с эрзацем и что это все больше и больше отдаляет меня от той единственной богини, которой я поклоняюсь, — сильные слова, но ведь я так страдал от утраты! Тем не менее эта злость уживалась во мне с жаждой секса. Утрата Киттредж превратила меня в неприкаянного в стране любви.
Итак, любовь прокралась — пусть даже чуть-чуть — в мои чувства, и я не так уж презирал Салли и сострадал ее страшному одиночеству в стране, где ее понимали лишь маньячки-старухи, игравшие с ней в бридж, молодой, мрачный и весьма безразличный любовник да муж, который настолько хорошо ее понимал, что не понимал вообще. «Неужели он думает, мне приятно слышать, — пожаловалась как-то она, — как он в компании объявляет: „О, Салли — отличная старушка“ — таким тоном, точно я — голубая ленточка, которую он получил за участие в выставке свиноматок?! Иногда я просто ненавижу Шермана. Он такой требовательный и невнимательный», — и принималась всхлипывать. Я обнимал Салли и чувствовал, как мое сострадание начинает перетекать в нее. Я по-прежнему смотрел на нее с немалым презрением, но был предел тому, как долго я сумею таить в себе более благородные чувства — эту чашу нежности и сострадания, которую я берег для Киттредж Гардинер-Монтегю, хотя внутри у меня болела каждая ссадина, которую она мне нанесла.
А кроме того, мне было слишком больно думать о ней. Она действительно сошла с ума? Не проходило вечера, чтобы я не клял себя за то, что не добился отпуска и не уехал в Америку. Однако это было бы ни к чему. Проститутка всегда держал слово. К тому же, возможно, он и прав. Возможно, человек должен наесться грязи.
Тем не менее я чувствовал себя предателем по отношению к Киттредж всякий раз, как мы с Салли занимались нашим распутством. Несмотря ни на что, секс с Салли все больше затягивал меня. Я лежал потом в ее объятиях и раздумывал, идет ли Киттредж на поправку и не нанес ли я через шесть тысяч миль еще один удар по ее головке.
Наесться грязи — да, я чувствовал себя на протяжении всего мая и июня как шахтер в забое. Мягкая зима в Монтевидео вполне могла сойти за атмосферу в шахте на Восточном побережье США. Я был один в Уругвае, а теперь мне некому даже и писать. И я, засучив рукава, взялся за работу, как советовал Проститутка. Дважды в неделю я встречался с Шеви Фуэртесом и раз в неделю с ЛА/ВИНОЙ, по пути заезжал к ЛА/БРАДОРАМ-1 и 2, работавшим в таможенном и паспортном контроле, а кроме того, мне передали ЛА/КОНИКА, гомосексуалиста-репортера светской хроники, так как Гэтсби перебросили на профсоюзы, которые раньше курировал Порринджер. Ну и на мне по-прежнему висели Боскеверде (которые всю зиму фотографировали живые души, входившие в советское посольство и выходившие из него). Все это были мои люди. Да еще Ховард Хант дал мне Горди Морвуда, и мне теперь приходилось иметь дело с его нескончаемыми требованиями денег. Случалось, утром меня раздражало каждое лицо. Иногда Порринджер, Кирнс и Гэтсби оказывались одновременно в нашей большой комнате с четырьмя столами, и я снова понимал, как безлики люди, которых ты видишь каждый день. И как до мелочей знакомы! Вплоть до торчащих из носа волосков!