— Скажите, что вы имеете в виду.
— В тридцать девятом его поместили в психбольницу за то, что он убил несколько молодых женщин, которых фотографировал.
— Да, он отец агента, о котором я говорил.
— Агент молодой?
— Да.
— Слишком молодой, чтобы участвовать в войне?
— Да.
— Но достаточно взрослый, чтобы быть коммунистом, анархистом, революционно настроенным студентом, возможно, агентом Штази, гомосексуалистом, извращением, который околачивается по барам в подвалах, а теперь связан с вами и со мной.
— С вами. Мы к нему не притронемся.
— Откровенностью за откровенность. У нас он зовется Вольфганг. Кличка — ДИКИЙ КАБАН. А вы его как зовете? Он же был у вас в конторе!
— В действительности его зовут Венкер Людке, и имя, которым он вам назвался — Вольфганг, — очень близко по звучанию к его настоящему имени, а то как же? У агентов нет никакого ума.
— А кличка?
— Я уже знаком с кличкой ДИКИЙ КАБАН, которую вы ему дали. Так что я не считаю нужным обмениваться информацией на этот счет. Не ожидаете же вы, что я буду задаром давать вам какую-либо информацию?
— Вы с этим опоздали, — сказал Харви. — Сделка уже заключена.
— Значит, вам нужна наша кличка? Для коллекции? Извольте — RAKETENWERFER. Нравится?
— Реактивная установка, — перевел я.
— Вы даете слово немецкого офицера и благородного человека, что сказали мне правду? — спросил Харви.
Гелен встал и щелкнул каблуками.
— Вы высоко ставите мою честь, — сказал он.
— Ерунда, — сказал Харви. — Просто я знаю, что вы летали в Вашингтон с этой сказочкой, которую рассказал вам Вольфганг. Вы хотели, чтобы Совет национальной безопасности принял решение о том, что КАТЕТЕР не обезопасен. Вы хотели нанести мне удар кнутом по спине. Но я-то знаю, как в действительности обстоит дело. Этот так называемый «подонок», этот Вольфганг, на практике один из ваших лучших агентов в Берлине. И у вас хватило нахальства нацелить его на одного из наших людей, работающих в КАТЕТЕРЕ.
— Вы не посмеете выдвинуть такой сценарий. Он не выдерживает критики.
— Вы, генерал Гелен, один из восемнадцати офицеров-разведчиков, американских, английских и немецких, которые были в курсе операции КАТЕТЕР.
— Так было вначале. А теперь таких людей сто восемнадцать, двести восемнадцать.
— Давайте не уходить от темы. Вы, генерал Гелен, смогли приставить одного из ваших лучших агентов к одному из моих техников, работающих в КАТЕТЕРЕ.
— Да откуда же мне знать, кто ваши техники? У вас что, безопасность вообще отсутствует?
— Генерал, теперь, когда ФСИ провалилась в Восточной Германии, вашим офицерам в Берлине настолько нечего делать, что они следят за каждым из моих людей. Для вас детская игра нацелить своего агента-извращенца на какого-нибудь моего злополучного техника-педераста, сфотографировать их во время полового акта, потом нажать на моего больного урода и заставить его выложить вам все про КАТЕТЕР, после чего ваш главный агент, мой ВОЛЬФГАНГ, или ваш RAKETENWERFER, отправляется в ваш Центр, заморочивает там мозги какому-то клерку, вы этому верите и поднимаете крик в Вашингтоне по подмоченному сценарию, который вы пытались навязать и мне.
— Черт знает какая клевета! — рявкнул Гелен.
— Как вы посмели дезинформировать начальников Объединенных штабов и Совет национальной безопасности о моей операции? — прохрипел Харви.
— Должен вас предупредить, — произнес Гелен, — я не терплю, когда на меня кричат. Тем более в присутствии подчиненных.
— Хорошо, я понижу голос, — сказал Харви. — Мне кажется, зерно тут в том…
— Зерно? — переспросил Гелен.
— Die Essenz[39], — перевел я.
— Суть, — сказал Харви, — состоит в том, что мой американский техник хоть и извращенец, но порядочный американец, и он признался нам, что Вольфганг пытался вытянуть из него секретную информацию. Так что ничего Вольфганг не узнал. Разве то, что вы сказали ему. Следовательно, есть две альтернативы: либо вы солгали Вашингтону и в КАТЕТЕР никто не влезал, либо вы снабдили сведениями о нем Вольфганга. А если это так, я заставлю вас ответить перед вашим канцлером.
— Дорогой сэр, — сказал генерал Гелен, вставая, — вам не мешало бы подняться и дать отдых своему стулу! Уверяю вас, ему это требуется. — И с этими словами он указал на дверь.
На этом встреча закончилась. В лимузине Харви произнес лишь одну фразу.
— Миссия выполнена, — сказал он. — Гелен напуган.
Сэму велено было отогнать назад машину. Мы вернулись в Берлин на военном самолете, и Билл Харви всю дорогу молчал, словно соблюдая обет. К.Г. сидела с ним рядом и держала его за руку. Он был так глубоко погружен в свои размышления, что скоро начал произносить обрывки мыслей вслух.
— М-да… не выйдет… развязка сомнительна… не сходится… надо подпалить Вольфганга… — И это было все, что он произнес за полчаса, прошедшие после взлета. Потом наконец обратился ко мне: — Можешь сбросить со спины аппарат.
Я кивнул. Прошел в хвост самолета, снял аппарат и вернулся к ним. Однако не успел я вручить Харви магнитофон, как он поднял на меня свои выпученные, налитые кровью глаза.
— Малыш, а сколько пленок я тебе дал?
— Две, сэр.
— Где же вторая?
