Банальность вечера у Порринджеров была сглажена удивительным открытием насчет Шермана. Его дом выглядит как и следовало ожидать: серые портьеры, мебель светлого дерева, обеденный стол с крышкой из формики и такие же стулья, некрашеные полки, набитые книгами и бумагами, — словом, все так, как в обиталище студента последнего курса на Среднем Западе. Даже коврик из сшитых соломенных квадратов. Причем обтрепанный. Порринджеры привезли из Вашингтона всю свою мебель, так как за перевозку платит Фирма. (Это дало мне представление о том, как живут наши скромные американские семьи по всему земному шару.) Так или иначе, среди этой вполне предсказуемой обстановки у Порринджеров стоит стеклянная горка с восемью раскрашенными яйцами. Они замечательно выполнены. Вокруг одного обвивается пейзаж с деревьями и прудом. На другом изображен готический замок, озаренный луной, сияющей сквозь лиловый лес. Яйца стоят отдельно, и все они необыкновенно хороши — расписаны человеком, который умеет владеть тонкими кисточками с одной или двумя ворсинками. Затем я узнал, что яйца хранятся в горке, так как, поведала нам Салли, Шерман сумел высосать содержимое каждого через крошечную дырочку в скорлупе. Опустошив яйцо, он его раскрашивает. Любит риск, связанный с возможностью раздавить хрупкую скорлупку. Достаточно одного неосторожного движения — и весь твой труд погибнет.
«Хотите посмотреть эти потрясающие вещицы поближе?» — спросила Салли.
Приготовьтесь к самому страшному. Шерман протянул мне первое яйцо, и оно упало между нами на пол. У меня было такое чувство, точно разбился птенчик. Бывает, Киттредж, что такое происходит от неуклюжести, а бывает — от вмешательства третьей силы. Происшедшее у Порринджеров принадлежало к последней категории. Скорлупка вырвалась из руки Шермана и, клянусь, по собственной воле полетела в пространство.
Ну, я извинялся так долго, что у меня возникло ощущение, будто я жую аспирин, а Порринджер только пожимал плечами. Глубоко в нем закипала такая ярость, что она затопила всю его душу, сколько он ни старался ее подавить. Пошли прахом, я уверен, пять, а то и десять часов безупречной работы, и ничего нельзя было поделать. По истечении бесконечно долгого для меня, но, наверное, достаточно короткого для него времени Шерман сумел обуздать свои чувства и сказал: «Ну, не надо так уж огорчаться. Это мое наименее любимое яйцо. Я всегда вынимаю его первым, чтобы дать подержать гостю». Учитывая все обстоятельства, должен признать, что Порринджер проявил снисходительность.
