Затем повезло мне. Мы узнали через ГОГОЛЯ в русском посольстве, что в поведении Вархова появилось нечто необычное. В течение трех дней он пять раз уезжал на час из посольства и возвращался крайне раздосадованный. Я решил заняться этим. В местной бакалейной лавке, где многие сотрудники советского посольства покупали продукты, у нас был «мусорщик» — не кто иной, как сын владельца. По настоянию отца он несколько лет изучал русский язык. Хайман Боскеверде сообщил мне, что отец больше не в состоянии платить за уроки, и я стал платить за обучение мальчика из средств, отпущенных на мелкие расходы. Уж очень не хотелось лишиться возможности иметь человека, способного поболтать с советскими людьми. Я даже дал мальчику кличку, поскольку Хант настаивал на полной амуниции. Так мы будем внушительнее выглядеть в Центре. И мальчик из бакалейной лавки именовался теперь ЛА/ПОТЬ. Это стало еще одним поводом для шуток в резидентуре. ЛА/ПТЮ было шестнадцать лет.
Узнав о новой деятельности Вархова, я встретился с ЛА/ПТЕМ в кафе и дал ему инструкции. Хотя его познания в русском языке наверняка оставляли желать лучшего, я велел ему постараться разговорить варховского шофера (который всегда покупал в лавке пепси-колу) и выяснить, куда в последнее время стал ездить его хозяин. Шофер заговорил сам. Не знает ли парень, не сдается ли поблизости люксовая квартира? Теперь стало ясно, зачем Вархов уезжал из посольства. Он встречался с агентами по недвижимости.
Ханту понравилась эта весть. Он просмотрел свои списки и протянул мне лист бумаги с двадцатью фамилиями.
— Все это богатые люди, которые симпатизируют нам и у которых может оказаться как раз такая квартира, какую ищет Вархов. По всей вероятности, мы сумеем состряпать это дельце с одним из агентов по недвижимости, к которому уже обращался Вархов, — сведем его с владельцем из этого списка.
Потолковав, мы решили поручить это Горди Морвуду. Он знал всех агентов по недвижимости в Монтевидео.
Горди, как всегда, добился хороших результатов. Мы выбрали прелестную квартиру на первом этаже небольшой виллы на калье Фелисиано Родригеса, принадлежащую пожилому господину по имени дон Боско Теотимо Бланденквес. Знакомый Горди агент по недвижимости представил Вархова дону Боско, и Вархов после длительного торга заплатил за аренду гораздо меньше, чем стоила та часть виллы. Дон Боско, конечно, знал, что мы доплатим разницу и еще прибавим дивиденд.
Нам надо было также получить разрешение сеньора Бланденквеса на установку «жучков». Причем необычных — Хант хотел, чтобы это была «высококлассная техника».
Дон Боско сказал, что готов пойти на риск, даже если Вархов обнаружит, что он сотрудничает с нами. Он не боится Вархова.
— Я вызову его на дуэль, — сказал дон Боско. — Я не участвовал в подобных схватках двадцать восемь лет только благодаря тому, что каждую минуту каждого дня из этих двадцати восьми лет помнил, что поклялся требовать сатисфакции у всякого, кто попробует говорить со мной не как надо. И эта клятва, сеньоры, обеспечивает мне спокойствие. — Эту уверенность Теотимо Бланденквеса подкрепляли седые, лихо закрученные усы. — Однако мое согласие осложняют соображения технического порядка, — добавил дон Боско. — Ведь вам придется просверлить много дыр. А мне не хочется осквернять почтенные стены.
Вилла дона Боско была разделена на два апартамента двадцать лет назад, и несколько почтенных стен наверняка было осквернено, но по выражению глаз дона Боско было ясно, что этими фактами пользоваться не стоит. Мы не нажимали, и за коктейлем благородный дон Боско уступил квартиросъемщику Бланденквесу. Ховард получил разрешение установить оборудование. Нам придется заплатить тридцать процентов сверх, а потом отремонтировать все стены — деревянные панели, каменный фундамент и лепку, попорченные при установке аппаратуры.
— Старый вор, — сказал Хант, — наверное, попросит Горди Морвуда представлять его интересы в комитете по репарациям.
В тот вечер настроение у меня было ужасно подавленное. Хотя ничто не мешало мне писать Киттредж когда захочу, однако я понял, что не стоит копить написанные страницы до 1 июня, так как письмо, не отосланное сразу, кажется вроде бы уже и ненужным. А кроме того, я физически тосковал по Киттредж. Ночь за ночью мне снилось, что я обладаю ею, и я просыпался посреди ночи. Такого раньше никогда не было, и я был потрясен животным характером нашей любви. Это напоминало бордель. Я начинал думать, не распаляет ли меня ситуация с Либертад, Пеонесом и Шеви. Там все было тихо, и я мог надеяться, что ничего и не возникнет, и все же тревога не оставляла меня во время работы днем и будоражила сон ночью.
