Помните? Я слушала как завороженная. Мне ясно представилось, что у меня вместо рук обрубки, держащие таз, где лежит голова моего возлюбленного Хью. Вы по какой-то причине маячили в глубине. Это навело меня на мысль, не вы ли были палачом, — представить себе вас в подобном обличье так нелепо, ведь я всегда считала вас самым привлекательным молодым человеком из моих знакомых, почти таким же красивым, как Монтгомери Клифт[138], и таким серьезным, таким застенчивым, таким целеустремленным. Главное, в ту пору вы еще не сформировались. Спасло вас то, что вы понятия не имели, как нравились женщинам, иначе вы бы не вылезали из постелей — боюсь, именно так вы и провели эти полтора года, блуждая по уругвайским публичным домам. Ну вот, я опять начинаю на вас нападать, а это, как я уже поняла, опасный признак. Думаю, это от страха, который я испытываю при одной мысли, что собираюсь вам рассказать. В ту далекую пасхальную ночь я пережила нечто ужасающее. Огастас Фарр, или его злой дух, или кто там он был, залез в Крепости ко мне в постель и творил со мной нечто ужасное. Я чувствовала себя грязной повитухой шекспировских затей и низменных поступков. Меня переполняла жажда крови, во рту кишели крошечные обитатели подземного мира. Помните, как днем я рассказывала вам, что мы с Хью красиво, по-итальянски решили наши брачные проблемы? А ночью Огастас Фарр приобщил меня к темным и зловонным глубинам секса, в которых тоже таится красота, и я поняла, чем мы с Хью занимались в действительности, в то время как я оставалась девственницей. Позже тем же летом в нашу брачную ночь в Крепости Хью наконец формально и кроваво лишил меня невинности, и мне посчастливилось кончить вместе с ним — спазм, прыжок ввысь, и снова прыжок ввысь, сопровождаемый спазмом, а Хью, как горный козел, перепрыгивал с вершины на вершину и умело проваливался в пропасть — это порождает чувство необыкновенное. Да, я, возможно, причиняю сейчас вам боль, дорогой Гарри, но я расплачиваюсь наличными и, исповедуясь, исповедуюсь уж до конца. Так вот в последнем долгом, бесконечно долгом взлете кончал, переплетая со мной и с Хью свое дыхание и ноги, Огастас Фарр. Моя ненасытность, должно быть, вызывала его к жизни — ненасытность столь же глубокая, как похоть и эрудиция, таящиеся в моем отце. Я никогда не знала, что доброе и порочное могут общаться друг с другом с такой силой и в таком танце.
