Мы достаточно удалены от Ай-Джи-К-Л[173] и размещены в бараках, оставшихся после Второй мировой войны на Огайо-драйв и смотрящих прямо на Потомак. Нечего и говорить, у нас особые пропуска и собственный коммуникационный центр, намного опережающий все, чем располагает остальное управление. Он работал на операцию в Гватемале, будет работать и сейчас. Хоть мы и отъехали на определенное расстояние от Зеркального пруда, но стоки по-прежнему в вашингтонских болотах забиваются, полы в старых бараках скрипят, а плохая вентиляция напоминает о проблеме, которая возникает, когда принимаешь душ, и вынуждает опустошать нашу казну для приобретения дезодорантов, ибо мы обнаруживаем, что не являемся существами без запаха. Я упоминаю об этом как о неприятной стороне в нашей работе. Никогда еще столько добропорядочных людей, приверженных личной чистоте и своему делу, не страдали так от тесноты. Это является, пожалуй, наказанием, к которому мы не были готовы. Всякий раз, приезжая в Вашингтон на работу, я вспоминаю об этом. Наш местный бастион можно было бы обозвать Душегубкой. Так или иначе, описывать особенно нечего. Двухэтажные большие бараки. Наверху — Информационная, наша с Хантом вотчина. Столы, плакаты, стенды с пропагандистским материалом в разной стадии готовности. Как всегда, неизбежные перегородки. Одна из каморок в северном конце отведена для чертежников. Свет у нас относительно хороший по сравнению с первым этажом, где находится Оперативная комната (для входа туда требуется специальный пропуск — мне пришлось ждать двое суток допуска, несмотря на то что кабинет Кэла находится рядом с моим). Ну конечно, в Оперативной больше всего хочется быть. Там столько систем связи и проводов, что она напоминает съемочную площадку, на стенах висят огромные карты, сухопутные и морские, покрытые ацетатной пленкой, еще не тронутые фломастером. Ты вступаешь в святилище. Мне это напоминает операционную. Такая ощутимая тишина, как перед первым надрезом.
7 апреля 1961 года
