Переписка с Киттредж продолжалась всю осень 1961 года и зиму 1962 года. Я писал ей дважды в неделю, и хотя она отвечала не так часто, письма ее, как правило, отличались большей насыщенностью. Собственно, ее информация была, очевидно, более достоверной: ведь в операции «Мангуста» участвовало несколько инстанций. Хотя я готов был описывать ей все, что происходит, я никогда не мог с уверенностью сказать, что — факт, а что — вымысел. По ДжиМ/ВОЛНЕ все время циркулировали слухи, что неизбежно. В Майами сейчас находилось куда больше сотрудников управления, чем было задействовано в заливе Свиней. В самом деле, участие в «Мангусте» превратило ДжиМ/ВОЛНУ в крупнейшую резидентуру ЦРУ в мире.
Соответственно, учитывая наши размеры и скорость, с какой мы были собраны, слухов ходило великое множество, и секретность была слаба. Тут ничего нет удивительного. Самую большую секретность в ЦРУ обычно соблюдали ученые, изучавшие раздачу земель в Маньчжурии в XVII веке. Можно было не сомневаться, что они слова не проронят о своих открытиях. Мы же, сидя в подвале Харви в Лэнгли или разъехавшись снова по доброй половине Южной Флориды и работая над проектами ДжиМ/ВОЛНЫ, сплетничали вовсю. Как Лэнсдейл разбивает яйца, готовя «Мангусту»? Что поступает от генерала Максуэлла Тэйлора или Бобби Кеннеди? Какова подлинная позиция Белого дома? Во Флориде все эти вопросы обступали тебя, тогда как в Лэнгли ты неизбежно чувствовал себя лишь частицей правительственной структуры, а не человеком, творящим Историю.
Работал я в Вашингтоне, а числился в резидентуре Майами. Трудно сказать, где я жил. Я вскоре заподозрил, что моя должность была изобретена Лэнсдейлом не от великой потребности, а из желания сделать приятное моему отцу. Мои обязанности были самого поверхностного свойства, а то и вовсе отсутствовали. Я редко требовался Лэнсдейлу. У него были свои кадры, и он им доверял. Довольно скоро я засел в подвале с Харви. И мы сделали первые шаги, чтобы перейти разделявшую нас пропасть недоверия. Тем не менее мы старались ладить. Возможно, я напоминал ему о героических днях работы в Берлине. Собственно, наши отношения сейчас походили на прежние: Харви рассуждал вслух, потом вешал на рот замок, поверял мне свои мысли, потом замыкался в себе. Через некоторое время я стал относиться к нему так же, как молодая неверная жена относится к пожилому мужу с твердо установившимися привычками. Он не простил мне мои прегрешения, но ему нравилось мое общество. Я даже снова ездил с ним на заднем сиденье его бронированного «кадиллака» — он заглатывал мартини, а я делал записи по дороге в аэропорт. Довольно скоро Харви стал брать меня с собой в свои наскоки в Майами. Поскольку его телеса не умещались больше в кресле туристского класса, он — в порядке исключения — летал первым классом, что позволяло мне, когда я ему требовался, тоже располагаться там в кресле.
Часто я задерживался в Южной Флориде, чтобы понаблюдать за осуществлением задуманного им проекта. С каждой неделей я все больше отдалялся от Лэнсдейла, а генерал, казалось, этого и не замечал. Когда я являлся с отчетом, он выслушивал меня обычно в приемной перед своим кабинетом по пути на совещание с сотрудниками Госдепартамента, министерства обороны или Особой усиленной группы. Генерал увеличивал задание и спрашивал как бы между прочим:
— Харви доволен тобой?
— Я стараюсь его не огорчать.
— Так и держи. Это дело полезное. — И уходил.
