Я прочел письмо. Его содержание все еще крутилось у меня в мозгу, когда зазвонил телефон. По какой-то тональности звонка я догадался, что звонит сеньор Эусебио Фуэртес.
— Где вы?
— На другой стороне улицы. Я видел, как вы вошли в дом. Я поджидал вас. Прочли мое письмо?
— Да.
— Могу я зайти?
— Да.
Это все, что я смог выдавить. Меня начало трясти. Однажды в Мэне, на скале, обрывавшейся в пропасть, у меня затряслись колени, что сразу заметил Проститутка и обозвал «синдромом ножной швейной машинки». А сейчас у меня дрожали руки. Я знал, зачем пришел Шеви.
Он весело вошел в комнату, словно больше не боялся последствий и ему безразличен приговор. Я мог задержать его или благословить на поездку на Кубу. И то и другое было невыносимо.
— Да, — сказал он, — я пришел проститься. Пока я писал письмо, я не думал, что мне захочется это сделать. Я презирал вас. Я не хотел вас видеть. Но сейчас с этим покончено. — Он огляделся. — Есть у вас anejo? — И озорно улыбнулся. — Кубинский ром?
Я протянул ему бутылку с пуэрто-риканской этикеткой и стакан. По счастью, руки с этим справились.
— Знаете, почему я приехал? — спросил он.
— Думаю, что да.
— Могу добавить к тому, что вы знаете. У вас есть пороки, Роберто, и много ошибок, но теперь, покончив с обидами, я считаю, что вы порядочный человек. Поэтому я не могу уехать, не попрощавшись, так как это нанесет удар вашей порядочности. И моей тоже. Я считаю, что во Вселенной существует определенное количество доброй воли. Но это количество неисчерпаемо.
— Нет, — сказал я, — вы хотите, чтобы я вас арестовал. Тогда вы сможете обрести хоть какой-то покой. Вы будете чувствовать, что ваша горечь оправданна. Или же вы хотите, чтобы я благословил вас на отъезд. Тогда вам приятно будет сознавать, что вы наконец заставили меня… — Я не знал, как выразить получше мысль. — Заставили меня нарушить доверие других людей.
— Да, — сказал он, — мы с вами в одинаковом положении.
— Убирайтесь ко всем чертям, — сказал я.
— Вы не сможете меня арестовать. Вижу, что не сможете.
— Уезжайте, — сказал я. — Узнайте все, что сможете, про Кубу. Вы еще вернетесь к нам и тогда будете стоить гораздо больше.
— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я стану заядлым врагом вашей страны. Потому что если вы дадите мне уехать, я буду знать, что вы больше не верите в вашу службу.
Мог он быть прав? Я почувствовал невыносимую ярость. В этот момент я был, пожалуй, физически не менее сильным, чем мой отец. Я, безусловно, не боялся Шеви — боялся только (будучи истинным сыном Хаббарда), что могу убить его голыми руками. Да, я мог уничтожить его, но не мог посадить под арест. Он же мое творение. И в то же время я не мог избавиться от жалкой картины, возникшей перед моим мысленным взором. Глядя на этого франтоватого человека в моей гостиной, я видел перед собой его голову, засунутую Батлером в унитаз.
— Уезжайте — и все, — сказал я. — Я не собираюсь вас забирать.
Шеви проглотил остаток рома и встал. Он был бледен. Могу ли я утверждать, что поступил по-христиански, подталкивая его к отъезду в Гавану, куда он не стремился всей душой?
— Salud, caballero, — сказал он и, не задерживаясь, вышел.
