Прошло полгода, прежде чем меня востребовали, но вызов пришел.
Харви знал, зачем я приехал в Рим. Он прислал за мной в аэропорт лимузин и человека, чтобы помочь пройти таможню. Когда вечером я вошел к нему в кабинет, он был при параде, как и я. Мы оба в темно-серых фланелевых однобортных костюмах, в белых рубашках и репсовых бабочках. У меня была голубая с красным, у него — черная с зеленым. Мы встретились у него в кабинете в восемь вечера, намереваясь отправиться ужинать в девять. На подносе стояла кварта бурбона, ведерко со льдом и два стакана. Мы пили в течение следующих семи часов и так и не поехали ужинать. Опустошили вторую бутылку. Столько я, пожалуй, никогда еще не пил, и я полетел в США в таком похмелье, что потом несколько месяцев не прикасался к спиртному.
Однако в тот момент бурбон лился в мое горло как вода или, точнее, — как бензин. Адреналин у меня был на должном уровне. Мгновенно сжигая проглоченное спиртное, я, очевидно, взвинтил свою нервную систему до уровня Билла Харви. Я, безусловно, понял, как он мог вливать в себя такое количество алкоголя: за всю жизнь у Билла Харви не было ни часа, когда ему, по его мнению, ничто не угрожало.
Наш разговор начался довольно спокойно.
— Я знаю, зачем ты здесь, — как обычно, тихо произнес он, — тут все ясно. Тебя послали вместо другого человека, чтобы ты выполнил его работу.
— Я здесь вопреки моему желанию, — сказал я, — но я понимаю, почему послали именно меня. Потому что я по крайней мере знаю, чего вы достигли и каких принципов держитесь.
— Ты всегда умел перемалывать дерьмо. — Он хмыкнул, что было для него необычно. — Тогда, в Берлине, ты меня здорово обкрутил, СМ/ЛУК-ПОРЕЙ.
— Я все время трясся от страха.
— Еще бы. Все, кто работает на Хью Монтегю, трясутся.
— Дассэр.
— А сейчас ты приехал вышибать меня.
— Это не то слово.
— Пусть так, но я уходить не собираюсь.
— По-моему, решение принято. — Я всячески старался делать побольше интервалы между репликами.
— На случай, если тебе неизвестно, — сказал он, — ты всего лишь мальчишка, который выдает полотенца в борделе.
— Меня всегда интересовало, кто же я.
— Х-ха. Кэл Хаббард сидит сейчас в Вашингтоне, стараясь не наделать в штаны. Он велел тебе позвонить ему, как только ты со мной покончишь, так? В любой час ночи?
— Конечно. Он беспокоится за вас.
— Никогда не смешивай конское дерьмо с коровьим. У Кэла Хаббарда оно зеленое. Он боится, что я возьму свое оружие и выстрелом в глаз проделаю дыру насквозь. И на него повесят самоубийство.
— Для вас хотят найти подходящее место. Место достаточно высокое. Мой отец — больше, чем кто-либо, — считает, что Маккоун был несправедлив к вам.
Харви расплылся в улыбке.
— Могу я увидеть письмо, которое он написал Джону Маккоуну?
Так продолжалось около часа. Я пережил оскорбления, его иронию, его безразличие к ужину. Где-то во втором часу ночи Харви начал говорить более долгими периодами.
