Йошка посмотрел на него и задумался. Он удивился тому, что живет, говорит, слушает, смотрит на человека…
Либо умереть, либо обнимать любимую девушку — иного в этой жизни для него не существовало.
— Ее тоже следовало бы спросить, — заметил он тихим голосом. — Женщину тоже надо было выслушать, что и как… Подайте и старику, — обратился он к корчмарю.
У солдата не дрогнул на лице ни один мускул. Он взял стакан и хлебнул.
— Я всегда был смирным человеком, — сказал он, — ничего не позволял себе, не пил, не ругался. Я, браток, жестянщик, учился этому ремеслу. В семнадцатом году меня призвали в солдаты вместе с сорокалетними стариками, а в восемнадцатом демобилизовали, был я на русском фронте; а родился я, стало быть, в семьдесят третьем… в семьдесят третьем, на улице Миклоша. Наш дом во дворе стоит, напротив Фаркаши Тураи.
— А когда же вы прогнали жену?
— В восемьдесят восьмом.
— Давненько, значит, — бросил Йошка.
В разговор вмешался корчмарь:
— В восемьдесят восьмом не может быть, если вы родились в семьдесят третьем.
— То есть мы поженились в девяностом, а в восьмом пришлось прогнать ее, мне тогда было двадцать восемь лет.
Было видно, что он совершенно не в ладах с числами.
Но Йошку интересовало не это.
— Вы ее любили?
— В том-то вся и беда.
— Почему?
— Так ведь кого любишь, тому все прощаешь…
— Получите! — позвал корчмаря Йошка.
Выйдя на улицу, он снова запел:
Правда, пел он уже гораздо тише.
Йошка сделал большой крюк и, тяжело ступая словно налитыми свинцом ногами, добрался к Чигесаду, где жил брат его отца, Глухой Дарабош. Когда он открыл калитку, две огромные белые собаки подняли лай.
— Пошли вон! — замахнулся он на них.
— Молчать! — крикнул Глухой Дарабош, стоя на пороге в сенях, и собаки тотчас притихли.
— Что поделываете, дядюшка?
— Пошел куда-то за девушкой, — ответил Глухой Дарабош, который за лаем собак не разобрал вопроса и решил, что Йошка спрашивает у него о сыне.
Глухой Дарабош был высокий, стройный мужчина; вот уже десять лет, как он овдовел и жил со своим единственным сыном, который только что ушел к своей девушке.
— Не женились, дядюшка?
— Пока нет.
— Что так?
— Мне уж не пристало свататься.
— Так пусть сватается она.
— Она уже сваталась.
Йошка знал, что дядя хотел жениться на какой-то вдове, но дело почему-то не сладилось.
— Ну, и что же?
Старик серьезно посмотрел в глаза парню.
— Если уж кувшин однажды разбился, сынок, не стоит его стягивать проволокой. Лучше купить новый.
Йошка опустил голову.
— А ты чего пришел? — спросил старик.
— Да вот жениться хотел бы…
— На ком?
— На бедной девушке.
— А отец?
— Ругает.
— А мать?
— Плачет.
— А бабка?
— Проклинает.
— А девушка?
— Красивая.
— Любит тебя?
— Любит.
— А ты ее?
— Очень.
Старик умолк. Он снял с огня варившуюся картошку и слил воду в помойное ведерко. Только после этого он подошел к племяннику.
— Пойти в сватья?
— Будьте так любезны, дядя Михай!
— Ну, так садись же.
Йошка сел, а старик спросил:
— Какой нынче день?
— Пятница.
— Тогда, значит, во вторник.
— В воскресенье, — смущенно возразил Йошка: это «в воскресенье» он буквально простонал, сокрушаясь, что не мог сказать «завтра!».
Старик покачал головой.
— Во вторник!.. В день пресвятой богородицы… Как раз день сватовства!.. Вторник — святой день!
Йошка повесил голову. Ну, что ж, хорошо и это, раз уж нельзя иначе.
Жужика как ложилась, так и проснулась с болью на сердце. Ох, давно уже миновало то время, когда она играла этим парнем как хотела; теперь же сердце так и щемит.
Каждая минута, которую ей приходилось проводить в одиночестве, была ужасна. Куда бы она ни смотрела, повсюду ей виделся он, за что бы ни бралась, только и звала его.
«Какой он красивый, — твердила она про себя, — какой красавец! Красивая голова, лоб, и усы красивые, и шея, даже ладони; а какое наслаждение слушать его голос, — он так и журчит, так и льется, словно вода из кувшина. Бывают ведь такие горластые, как, например, столяр из углового дома — лучше уж умереть, чем вечно слышать его голос. А голос Йошки, этот милый голос можно слушать без конца, он так и забирается в уши человеку, да там и остается… А что он говорит, какие ласковые, нежные, добрые слова! Никогда не оскорбит, не обидит, прямо ребенок; все бы ему играть да шутить, его нельзя даже всерьез принимать — трехлетний мальчуган, да и только».
Жужика не знала, что с ней творится: то ее бросало в жар, то обдавало холодом. Стоило ей подумать, что Йошка придет, как по телу разливалась теплота, но потом мелькала мысль, что его могут отбить у нее, и голова шла кругом, ей казалось, что она умирает.
Все валилось у нее из рук, а оставаться наедине с самою собой никак не удавалось.
