Да и наработалась же она на этих смотринах, руки чуть не отнимались. Уже и темнота наступила, не видно ничего, в каморке же горела одна только плошка, — но хозяева так душевно упрашивали то ссыпать зерно в сусек, то переставить мешки, что нельзя было отказаться. На следующий же день, — будто только ее, Жофи, целый год ждали, — принялись за большую уборку. Пришлось выгребать из всех углов мусор, проветривать вещи, снимать паутину.
Удивительно, сколько они успели сделать к субботе. А при расчете Жофи оказалась очень стеснительной; не в пример другим девушкам, у которых хорошо подвешен язык, она не умела ни просить, ни брать заработанное, — словно и не беднячка.
На обед им подали похлебку с лапшой и ничего больше. Но зато угощали старательно: кушайте, мол, кушайте.
«Ну и бурда», — думал про себя Йошка…
Жофи чуть заметно улыбнулась, но тут же испугалась, как бы старая Мароти не подумала чего плохого.
— Кушайте, дорогая, уважьте. Еще немного, а? — угощала старуха.
— Ох, большое вам спасибо, я уже сыта, не надо.
— Да уж уважьте, кушайте, чего там, — настаивала старуха и не переставала потчевать, пока Жофи, пересилив отвращение, не попросила добавки.
— А вы больше, больше берите, — твердила старуха и сама наполнила тарелку, — Разве вам не нравится? Дома у вас, наверное, едят вкуснее.
— Да где там!
— Знаю я, что другие не морят желудка голодом, — проговорила старуха, — но мы уже привыкли к этому. Экономить можно только за счет желудка. Ведь когда сапоги износятся, с сапожником не станешь торговаться, да и с лавочником тоже, когда набираешь на платье; не правда ли, душенька? А одежда-то, она не из жести, она, глядишь, уже и протерлась, износилась… вот, смотрите, на моем муже тоже довольно поношенная. Такую вы, наверное, и не одеваете.
— О господи, какой там не одеваем!
— Ведь бедняк как рассуждает? Зачем, мол, стану я экономить? Буду тратить то, что есть, а там хозяин даст опять, потому что бедный человек живет с того, что ему дает хозяин, не так ли? И хорошо делает, раз существует поденщина. А она существует, и особенно хорошо зарабатывают там, где в семье много работников. А нас только трое — мы, двое стариков, да еще вот дочь с ребенком. Стало быть, рассчитывать не на кого.
Целый день старуха так и сыпала словами, хотя каждое слово произносила с таким трудом, будто оно выходило у нее из самого нутра, как у голодающего. Она не преминула перечислить все налоги, расходы, все беды и болезни!
— Э-э, постойте, почему же вы не кушаете, душенька?
— Я уже наелась, покорно благодарю!..
— Да… и только потому, что мы бережливы, у нас, слава богу, есть все. Моей дочери только два годика было, а я уже начала копить ей приданое. Вот они, куски полотна да шифона, вот скатерти и покрывала, — все, что можно было купить у сепешского немца, вот они!
Она открыла шкаф, в котором громоздились кипы белья.
— Ой, как же мы боялись в революцию и коммуну[77], что все реквизируют. А прятать опасались, чтоб, чего доброго, не погнило добро от сырости. Посмотрите, душенька, какие цветы здесь вытканы.
И она начала развертывать перед ними куски белого полотна. Показывая, старуха гладила их, щупала, пальцы ее дрожали от удовольствия, так ей было приятно прикасаться к своему богатству, хвастаться им перед другими.
Сначала они только смотрели, удивляясь тому, сколько всего накоплено, но потом это хвастовство стало скучным, противным… Ведь им все равно ничего не достанется.
— Знаете, дорогая моя, нынче такого полотна не купить и за сто тысяч ассигнаций; ох, господи, пожалуй, на всем свете не хватит денег, чтобы можно было теперь купить все это. Ужас какой-то. Ведь, знаете, дочь моя скоропостижно умерла. Случилось это как раз после родов: ей, бедняжке, надо было вставать, работа не ждала, ведь у нас и тогда было столько скотины, свиней и другой живности, вот она и простудилась, схватила воспаление легких. Ох, прибрал ее господь к себе! Так все и осталось, теперь ей вот достанется.
«Когда же вы-то отдадите богу душу?» — подумал Йошка.
— Все это — экономия! — проговорил согбенный старик, имевший, очевидно, весьма кроткий характер, если он терпел эту старуху на протяжении всей своей жизни. — Все это экономия! У меня… когда женился… не было, конечно, шестнадцати хольдов земли, что сейчас… имел я всего-навсего четыре хольда. Остальные мы уже сами приобрели.
«Ох, как же хорошо он дополняет слова своей жены! — посмотрел на стариков Йошка. — И, поди ж ты, как поддакивает ему старуха».
