Как-то раз Йошка подарил ей брошку; то была дешевая и не очень красивая брошь с изображением лебедя и обнаженной женщины. Брошку эту она не любила — сапожник дарил лучшие. Теперь же она надела ее, но спрятала поглубже, чтобы никто не увидел — ни Йошка, ни люди… А все-таки надела — надела тайком, презирая, ненавидя, но надела, причем впервые…
Когда она прошла Чигекертский большак, у лавки к ней подошел Йошка.
Лицо Жужики было залито румянцем: она заметила одиноко стоявшего Йошку еще с противоположной стороны улицы и теперь, покусывая губы, чувствовала, как у нее пылают щеки.
— Меня ждете? — спросила она, положив руку на грудь, и сделала удивленные глаза.
— Тебя.
— Вы в этом уверены?
— Да.
Парень растерялся. Немного погодя он пролепетал:
— Вот… цветы, — и протянул ей два цветка.
— Что это? Как они называются?
— Черная фиалка.
— Черная фиалка?
Жужика принялась разглядывать цветы.
— Такие же, как и ты, — проговорил Йошка.
Девушка промолчала, затем тихо спросила:
— Разве я черная?
Йошка смущенно посмотрел на нее. «Душа твоя черная, — думал он, — сердце твое черное». Но вслух сказал:
— Нет, ты не черная, ты красивая.
Жужика улыбнулась, и сердце ее учащенно забилось…
Йошка вынул из кармана плоскую бутылку.
— Мать думает, что я сижу у дядюшки Михая, глухого Дарабоша. Он обещал дать семилетней ореховой палинки для какого-то снадобья — вот я и пошел за ней. Теперь меня, как хорька, выслеживают, приходится быть очень осторожным. Но мне все равно, будь что будет!
— Тогда какого лешего вы столько говорите, — оборвала его Жужика, — радуйтесь, что идете со мной рядом, и молчите.
Йошка засмеялся; ему нравилось, как распалилась девушка, он готов был расцеловать ее за это.
— И не подумаю! — проговорил он весело. — Не для того я пришел сюда, не для того ждал да выслеживал тебя, чтобы в молчанку играть… Я хочу тебе все, все рассказать.
Голос его звучал так обыденно, что девушка замерла: неужто это и все?
— Вот как?
— Как?
— Разве ничего не случилось?
— А что?
— Неужто ничего? Выходит, мы только вчера были вместе и с тех пор ровным счетом ничего не произошло? Разве с последней нашей встречи не минуло двух или трех месяцев?
У парня горело лицо, кожа была красной, как свежее мясо, и вся усыпана прыщиками. Шея, изуродованная чирьями, была повязана платком, так что Йошка не мог повернуть голову и, когда говорил, поворачивался к девушке всем туловищем. Но он смеялся заразительно, счастливо смеялся, не сводя глаз с невысокой девушки, которая не доставала ему и до плеч. Каждое ее слово щекотало его сердце, будто по нему проводили нежным стебельком.
— Для меня — нет! — сказал он. — Я и одной минуты не был без тебя, Жужи. Я, знаешь ли, все время только и разговариваю с тобой; нет в мире ничего такого, о чем бы я не поведал тебе. По мне этого не видно, но мысленно я всегда, постоянно говорю с тобой, будто ты рядом и слышишь каждое мое слово. Так получается даже лучше, ведь ты не отвечаешь, и я всегда прав.
Девушка молчала. Она не знала, что на это сказать, сразу забыла все свои доводы; тело ее онемело, и теперь, что бы ни говорил парень, она только слушала, слушала, не проронив ни слова, не смея возразить.
— Последний раз мы расстались — помнишь? — когда твоя мать выгнала меня. Да еще проводила с музыкой. Эх, до чего же я был тогда зол! А ведь господин Йона совсем не случайно пришел к нам в тот день на рассвете и увел меня на хутор. Они даже не сказали мне, на какой хутор, хотя наперед сговорились с отцом, что старый Мароти заберет меня к себе! Так вот и продали меня, как Христа апостолы. Да, еще эта паршивая девка, я сразу же пришелся ей по вкусу, и она была не прочь меня окрутить. Но я только смеялся над ними и радовался, что, придя вечером домой, сразу смогу побежать к вам и все рассказать. И когда музыку у вас услышал, тоже радовался. Помнишь, я сразу сказал, что был на хуторе. «На хуторе Мароти?» — спросила твоя мать. Я ответил: «На хуторе Мароти». — «Ну, так уходите отсюда подобру-поздорову, пока я не ошпарила вас, — говорит она. — Женитесь на богатой невесте, не позорьте нашей бедности».
— Она не так сказала.
— Нет, так.
— Нет, не так.
— Нет, так. Даже выпроводила с музыкой. Разве цыгане не играли марш Ракоци? Это было заранее подстроено.
— Глупости.
— А может быть, нет?
— Конечно, нет.
— Правда?
— Конечно, правда.
Парень умолк и умолк надолго. Они шли по чистому скрипящему снегу. Прошли всю длинную улицу Петерфи; между массивными одноэтажными домами показался кафедральный собор с двумя старыми колокольнями. Слева маячило роскошное кирпичное здание новой гимназии, а справа — большой черный колледж, обрамленный белыми, покрытыми инеем деревьями.
Жужика шла как во сне. Боже правый! Это она, она так мирно идет с Йошкой по дебреценской улице, в воскресенье в сумерки, в час, когда начинают зажигать лампы. Какое-то дивное, сладкое оцепенение сжимало ей сердце, но она вся дрожала при мысли, что им грозит опасность, что всему этому придет конец. И все же ей было так хорошо, она была так счастлива, так сладостно счастлива!
