пришлось нанять еще одну телегу у Иштвана Середнеи. Но тут возник вопрос: а кто поедет с зерном? Дед заявил, что во что бы то ни стало поедет он. Его стали отговаривать, мол, тебе никак нельзя, ты болен, то да се. Но папаша Купойи настаивал на том, что поедет сам; мол, разница невелика: что дома валяться, то на одном, то на другом боку, что на мешках пшеницы лежать, к тому же свежий воздух, поездка, отвлечение пойдут, дескать, только на пользу.
Тогда госпожа Купойи наказала старому Винце сопровождать хозяина, следить за ним в оба глаза и, провожая их и благословляя в путь-дорогу, закричала им вслед от ворот:
— И будьте внимательны, когда перекупщик будет расплачиваться с вами! И чтоб никакой беды не стряслось, душа моя Винце! Если станет прохладно, заставь хозяина повязать шею шарфом. И деньги спрячь получше, старинушка, оберегай их! Я пришила тебе карман с внутренней стороны жилетки, спрячь туда деньги, не забудь!
Волы тронулись медленным ровным шагом и пошли, пошли без всяких усилий; разве что только когда поднимались на холм, поскрипывало от натуги ярмо. В дороге не приключилось ничего особенного, если не считать того, что в Вернё телеги остановила красавица Хорватине и вручила Винце хатош68, чтобы он купил ей дрожжей (наверняка собирается печь сдобный хлеб), и попыталась завязать разговор с самим дедом (ну и красива же эта бестия!); стала расспрашивать его о самочувствии. О Пали она ни словом не обмолвилась и была так обходительна, так улыбалась старику, что совсем его околдовала.
– Красивая женщина! – сказал он потом Винце. – Не удивляюсь нашему Пали. А волосы у нее, слышь, Винце, как воронье крыло! А ты не почувствовал, какой аромат
68 X а т о ш – старая венгерская монета в 20 филлеров.
исходит от нее? Я сначала испугался, подумал: может, на-
ша пшеница попрела, но, смотрю, нет – совсем не тот запах.
Ее одежды наверняка опрысканы душистой водой. .
Так старый Купойи вспоминал о госпоже Хорвата вплоть до Керажана. А там, у холма, он слез с телеги, сказав, что волам и так тяжело тащить поклажу в гору, и побрел пешком по тропинке – а то, мол, затекла поясница.
Разумеется, идя пешком, видишь все вокруг. (Правда, легкие у старого Купойи были плохи, поэтому через каждые пять шагов он останавливался и отдувался.) Но зато он увидел девочку, лежащую в траве под сенью куста шиповника. На вид ей никак нельзя было дать больше пятнадцати. Девочка, видно, держала куда-то путь, так как под белокурой головкой у нее лежал узелок «Очень миленькое создание, особенно личико, – подумал Купойи, – только очень уж худенькая». Она не спала, а, наверное, отдыхала и тихонько постанывала.
— Что с тобой, девочка? – спросил Купойи, проходя мимо. – Уж не больна ли ты?
Девочка взглянула на него опаленными жаром голубыми глазами и ничего не ответила. Только слегка кивнула головкой.
— Н-да, и лицо у тебя пылает, как раскаленная подкова.
Откуда ты, моя девочка, и куда идешь? Отвечай же, дитя!
Может, я смогу тебе помочь. Ну посмотри же на меня.
Видишь, я – не какой-нибудь дурной человек. Ну, ведь ты же не боишься меня?
Девочка с видимым усилием приподнялась немного на локте и назвала какую-то деревню, откуда она идет, где она служила кем-то вроде няни при детях, но слова ее с трудом можно было разобрать; голос ее звучал не громче жужжания пчелы; потом она назвала какую-то деревню, куда идет.
— Она за городом? – спросил старик.
— Да.
— Ну так я подвезу тебя до города на телеге. Эй, Винце, стой! Винце, стоп!
Потом он снова обратился к девочке:
— А сейчас ты попробуй-ка встать, доченька. Ну, погоди, я помогу тебе. Давай свою ручонку, вот так! Ой, и до чего же она у тебя горяча! Ну, раз-два-три! Оп-ля, Катарина!
Эту шутливую присказку он подцепил от барышень, служивших в имении – они так играли со своими куклами.
Купойи решил, что это – ласковое заигрывание. «Что ж, и я попробую, может, развеселю этим бедняжку».
Но до веселья ли ей было! Головка у нее бессильно откинулась, как у подстреленной птицы. Бедному Купойи пришлось подхватить ее за талию и так потащить к телеге.
— Что вы делаете, бога ради?! – зашумел Винце.
— Иди, иди-ка сюда, помоги!
— Чего ради вы это придумали? – продолжал ворчать
Винце, поняв, в чем дело.
— Иисус Христос тоже врачевал больных, мой дорогой
Винце.
— Это так, потому как у него было на то время. Ему нечем было больше заниматься. А мы должны спешить, чтобы вовремя поспеть на рынок. А ты, девочка, обопрись на мое плечо, и пошли потихоньку!
Только сейчас Винце заметил, как аккуратно и изящно была она одета: на ножках – маленькие сафьяновые сапожки, короткая домотканая юбка из шерсти, чересчур пересиненная кофта с вышитыми рукавами и черный платок в горошек на голове. Нельзя сказать, чтобы фигурка у девочки была безукоризненной: левое плечо слегка выдавалось вперед. И тем не менее она была такой складненькой, такой филигранной, как фигурка из прозрачного сахара.
Винце быстро сделал углубление между мешками, постелил одеяло и кафтаны, чтобы было помягче; потом поднял девочку – она была легка, как пух, – и нежно уложил ее.
