— А-ах! – прошипела Жужика, как кошка над убитой мышью. – Он сам об этом помышляет, злодей, у него у самого на уме состояние, это ему нужна богатая невеста, солдатка распутная!
— Так ведь мать не соглашается, а он привык ее слушаться, вырос под ее крылышком.
— Маменькин сынок, вечно держался за ее подол. Так пусть же теперь расхлебывает, что матушка заварила...
— Пойдешь в кино?
— Нет.
— А ведь он богом меня молил сделать ему одолжение и сходить к тебе еще разок.
— Жаль, Эржика, что пришлось тебе потрудиться, но согласиться я не могу: велика честь для него! Так и скажи ему: я окончательно решила, что не пойду.
— Это твое последнее слово?
— Последнее.
Больше она ничего не сказала. Огорченная Эржи ушла.
Через полчаса явилась ее сестра, Роза.
— Йошка сидит у нас, Христом богом молит, чтобы ты пришла. Он хочет сказать тебе что-то очень-очень важное, а если ты не пойдешь с ним в кино, быть беде. Он требует от тебя удовлетворения.
— Удовлетворения?
— Да.
— Ишь ты. Удовлетворения!
Жужика задумалась.
— В четыре часа?
— Да.
— В какой кинотеатр?
— В «Аполло».
— В «Аполло»?
— Да.
— В четыре?
— Да... Так ты пойдешь?
— Не знаю. Как захочется.
— Приходи туда по тракту, он будет тебя ждать на углу, возле лавки.
— Как захочу, так и пойду.
— Ладно, там встретитесь.
— Так он плакал?
— Йошка? Плакал.
— Притворялся!
— Сильно плакал, ревел, как ребенок; дерево и то сжалилось бы. Ну, я пошла.
— Сервус.
Роза убежала. Из дома вышла разгневанная тетушка
Хитвеш.
— Что вы тут шепчетесь? Что ты замышляешь?
— Ничего.
— Ничего! С твоими проделками самому черту не совладать.
Жужике было не до разговоров. Теперь она особенно остро ощущала отсутствие близкого человека, с кем можно было поделиться сокровенными мыслями, высказать все, что ей давило сердце. С горечью в душе она спрашивала себя: зачем все это? Зачем она идет? Чтобы снова страдать от бессонницы, вздыхать, томиться?..
Но какая-то неудержимая, невероятная сила тянула, тащила ее – она не могла не пойти. И сразу весь мир преобразился в ее глазах: снег лежал такой свежий, деревья кутались в иней, и весь этот противный Дебрецен, который целый год был скопищем пыли, теперь стал красивым, белым, украшенным сказочными деревьями. Может быть, бог смилостивился и ради нее разукрасил так весь мир.
После обеда быстро стало смеркаться; мать, точно Аргус, следила, как она одевается.
— Ты куда это собираешься?
— К инженерше пойду.
Это как будто успокоило мать.
— И я пойду за тобой, – все-таки проворчала она.
Жужика вскипела.
— К чему эти придирки! Когда это вы ходили за мной следом?
Мать, никогда еще не видевшая свою дочь в таком воинственном настроении, оторопела.
— Ладно, ладно, ступай одна.
Жужика ничего не ответила. Со злостью она вынула все подарки, полученные от сапожника. Сапожник сделал ей пару лаковых туфель, до того хорошеньких, что и описать нельзя. Она надела их. Надела и блузку, и пальто такого бледно-зеленого цвета, какими бывают листья ранней весною.
Видя, как дочь наряжается, мать успокоилась: не иначе как собирается похвастать! На сердце у нее стало легче: похоже, что дочь и в самом деле благоволит к сапожнику, желанному зятю.
Как-то раз Йошка подарил ей брошку; то была дешевая и не очень красивая брошь с изображением лебедя и обнаженной женщины. Брошку эту она не любила – сапожник дарил лучшие. Теперь же она надела ее, но спрятала поглубже, чтобы никто не увидел – ни Йошка, ни люди.. А
все-таки надела – надела тайком, презирая, ненавидя, но надела, причем впервые. .
Когда она прошла Чигекертский большак, у лавки к ней подошел Йошка.
Лицо Жужики было залито румянцем: она заметила одиноко стоявшего Йошку еще с противоположной стороны улицы и теперь, покусывая губы, чувствовала, как у нее пылают щеки.
— Меня ждете? – спросила она, положив руку на грудь, и сделала удивленные глаза.
— Тебя.
— Вы в этом уверены?
— Да.
Парень растерялся. Немного погодя он пролепетал:
— Вот... цветы, – и протянул ей два цветка.
— Что это? Как они называются?
— Черная фиалка.
— Черная фиалка?
Жужика принялась разглядывать цветы.
— Такие же, как и ты, – проговорил Йошка.
Девушка промолчала, затем тихо спросила:
— Разве я черная?
Йошка смущенно посмотрел на нее. «Душа твоя черная,
– думал он, – сердце твое черное». Но вслух сказал:
— Нет, ты не черная, ты красивая.
Жужика улыбнулась, и сердце ее учащенно забилось. .
Йошка вынул из кармана плоскую бутылку.
— Мать думает, что я сижу у дядюшки Михая, глухого
Дарабоша. Он обещал дать семилетней ореховой палинки для какого-то снадобья – вот я и пошел за ней. Теперь меня, как хорька, выслеживают, приходится быть очень осторожным. Но мне все равно, будь что будет!
— Тогда какого лешего вы столько говорите, – оборвала его Жужика, – радуйтесь, что идете со мной рядом, и молчите.
Йошка засмеялся; ему нравилось, как распалилась девушка, он готов был расцеловать ее за это.
— И не подумаю! – проговорил он весело. – Не для того я пришел сюда, не для того ждал да выслеживал тебя, чтобы в молчанку играть... Я хочу тебе все, все рассказать.
Голос его звучал так обыденно, что девушка замерла: неужто это и все?
— Вот как?
— Как?
